«Дамские»: сборник новых анекдотов / Сост. С. Карачевцев. Рига: Мир, 1932.

Почти целый месяц Беззапросов приходил домой к ночи, после утомительных подсчетов цифровых итогов, а ложась спать, долго ворочался на постели под монотонное ворчание жены: «Лишь бы не дома, лишь бы не дома. И дела у тебя находятся, и компании всякие, а семья это так, семья потом, на семью тебе наплевать!..». Наконец, подсчеты кончились. Беззапросов пошел обедать в пивную и пришел домой очень рано, совершенно пьяный и сразу заснул. На другое утро жена заметила ему: «Вот видишь, когда человек захочет провести вечер дома, он всегда найдет возможность для этого…».

Секретарь редакции «Набат кролиководства» посмотрел на смущенного рабкора и сухо заметил: «Кто же дает такие заглавия: “Кролик съел сельсовет?” Сухо, скучно. Давайте поставим что-нибудь сочное, яркое: “Уточним, углубим и оформим”... Или интригующее, — например: “Охрана труда, где ты?”... А то кто же будет читать?..» Когда рабкор ушел, секретарь поправил галстук и подумал: «Какое все-таки трудное искусство — литература!».

На радиостанцию имени Коминтерна в Москве прибежал запыхавшийся рабочий: «Передайте срочно радиодепешу в Женеву Лиге Наций». — «Нельзя, товарищ рабочий, — частных депеш непринимаем». — «Ну хоть одно только слово, — стал умолять рабочий, — только одно слово!..» — «Ну одно слово, ладно — валяй, только отвяжись». — «Караул!» — завопил в отправитель рабочий.

Когда Ленин додумался до того, что «коммунизм — это советская власть плюс электрификация» и это откровение-формула обошла все советские газеты, то в одной из них появилась с белогвардейской опечаткой: вместо «электрификация» стояло «электрофикция».

В том же Моссовете, при обсуждении запроса об избиении чекистами в Бутырках политических заключенных, Дзержинскому бросили не только «Палач!», но и «Проститутка!». Когда он гордо объяснил, что он — бывший политический каторжник, тот же член Совета ему сказал: «Совершенно верно: каждая проститутка была в прошлом честной девушкой».

Когда однажды у некоего льва, а ныне просто Льва Каменева, долго засиделся его знакомый, причем почтенный председатель Моссовета был в английском костюме, а за столом прислуживала горничная в фартуке и в наколке, он вдруг сказал: «Простите, мне пора на митинг» — и добавил: «Подайте костюм для митинга: надо гримироваться...».

В Моссовете ему [Каменеву] бросили: «Даром предвиденья вы обладаете безусловно, потому что, еще будучи скромным литератором Розенфельдом, придумали себе псевдоним Каменев, предчувствуя, что много лет спустя будете продавать в Лондоне краденые царские камни и вас за это вышлют вон».

Один из самых заядлых красных опричников (на его совести расстрел московских врачей во время войны с Польшей*) цинично заявлял: между ГПУ и ВЧК есть существенная разница, потому что ВЧК значит: «Век человека короток», а ГПУ — «Господи, помилуй убиенных».

Свою материалистическую, с позволены сказать, философию и этику коммунисты пыжатся связать с альтруизмом. «Для чего, товарищ инструктор, мы должны работать, коль мы сами до социализма не доживем?» — спросил красноармеец. Ответ: «Конечно, никакого альтруизма нет, его белогвардейские идеалисты выдумали. Надо быть эгоистом. Но любовь к детям — тоже эгоизм: от детей нам же помощь». Но красноармеец не унимался: «А я вот холостой и детей иметь не хочу. Тогда что?». Инструктор нахмурился: «Тогда — никак, убирайся к черту: этого инструкцией не предусмотрено».

Некого К. умудрились арестовать четырнадцать раз в течение одного года. Проживавший в той же самой квартире коммунист просил жилищный отдел передать ему комнату К., потому что «гражданин К. занимает два помещения...»

Во время ревизии квартир чекист обнаружил, что гражданин С. и гражданка С. живут в разных комнатах. «Муж и жена? — грозно спросил он и, получив утвердительный ответ, крикнул: По закону должны жить в одной комнате: другую я беру на учет!» — «Я не могу жить с мужем в одной комнате». — «Почему? Закон приказывает». — «У меня есть любовник», — ответила она в присутствии ошеломленного мужа. Чекист растерялся. «В таком случае можете занимать особую комнату». Ничего подобного не было, но комната была спасена.

Ленинские деньги народ окрестил «косыми»: как известно, Ленин косил. Говорили: «сто косых» вместо «сто рублей». Когда Ленин узнал об этом, то сказал: «Это все же лучше,чем керенки». Рыков ответил: «Обоим, извините... обоим грош цена».