Соколова Н.В. Эпоха в кривом зеркале: Из старых тетрадей (1926 — 1985). РГАЛИ. Ф. 3170. Сдат. оп. Ед. хр. 1—6 (компьютерный набор).

1) В школе. Мальчик-еврей. «Кто написал “Евгения Онегина”?» — «Ей-богу, не я». 2) Отец: «Нельзя же так придираться к дитю, а может быть это в самом не он?». 3) Мать: «Саша, ты портишь мальчику все положение в школе, надо было сказать: “Да, это он написал «Евгения Онегина», но, честное слово, он больше не будет”. 4) Педагогический совет. Рабочий-шеф (сидит, сидит, ничего не понимает): «В чем дело? Кто его отец? Кустарь? Он написал!»*. 5) Отец пошел в ГПУ с жалобой, что учитель — юдофоб и травит его сына. Учителя вызвали. Он смеялся сначала, но на четвертый день сидения подписал бумагу: «Считаю свое поведение наглой выходкой звериного классового врага и признаю, что “Евгения Онегина” написал я сам». 6) В литературных кулуарах. А. Жаров (с интересом): «Скажите, неужели так и не удалось наконец выяснить, кто же написал “Евгения Онегина”?».

Новый школьный учитель задает в восьмом классе вопрос: «Кто взял Бастилию?» Никто не знает. Он в ужасе рассказывает об этом директору. Тот: «А что, очень нужная вещь? Не беспокойтесь, они ребята ничего, в конце концов отдадут». Учитель в еще большем расстройстве рассказывает об этом завучу. Завуч: «В каком восьмом? “Б”? Эти не отдадут».

В камере: «За что сидите?» — «За одну-две буквы. Вот что решает судьбу человека». — «Обьясните». — «Меня спросили: “Вы не член Компартии?” А мне послышалось: “Вы не член Промпартии?*” Знаете, атисоветская вредительская организация спецов... Я возмутился. “Как вы смеете! Такая гнусная партия. А я честный человек”. Ну, и замели. А вы?» — «А я за одну-две цифры. Подчистил в ведомости. Работал кассиром».

Ночь тридцать седьмого года. Шум на лестнице, шаги, голоса. Муж и жена у себя в комнате оба не спят, напряженно прислушиваются. Звонок в дверь, муж идет открывать. Жена лежит ни жива ни мертва, ждет самого страшного — прихода энкаведешников, ареста мужа. В его наркомате уже многих взяли, кабинеты пустуют. Муж возвращается: «Представь, пожар на нашем этаже, лестница вся в огне, пожарный с трудом пробился, эвакуировать нас будут через окно. Пойдем, ты мне поможешь привязать Коку к спине». Жена: «Пожар? Всего лишь пожар... Слава богу!».

Англичанин, военный, ездил в Женеву для ликвидации дел по лендлизу. «Вы знаете, поместили в одном номере меня и русского полковника. Ну, ложимся спать, раздеваемся. Я вынимаю бумажник и кладу, как у нас принято, на тумбочку. Он вынимает бумажник и кладет, как у них принято, под тюфяк. Я снимаю часы и кладу, как у нас принято, в ящик тумбочки. Он снимает часы и кладет, как у них принято, под подушку. Ночь. Спим. Стук в дверь. Я, как у нас принято, иду открывать. Он, как у них принято, бросается вниз в окно с шестого этажа».

Писатель и его жена отдыхали отдельно. Вернулись в Москву. Муж рассказал игривый анекдот. «Муж и жена отдыхали отдельно. Вернулись в Москву. Ночью что-то как будто где-то стукнуло. Жена закричала: “Ой, муж!” Муж закричал: “Где, где муж?” — и в панике полез под кровать». Посмеялись. Легли спать. Ночью что-то вроде бы стукнуло. Жена закричала: «Это за мной. У нас в Главсевморпути берут всех подряд до секретарш включительно». Муж закричал: «Нет, это за мной. Я печатался в “Огоньке” у Кольцова. Выпивал с Бабелем... заседал с Киршоном...». Так ведут себя, вернувшись с курорта, муж и жена ночью — если это ночь 1938.

«Кто-то считает, что смена Ежова на Берию оздоровит органы. По мнению других, будет только хуже. А вы — к какому лагерю вы принадлежите?» — «Что касается лагерей, то я всегда старался держаться от них возможно дальше».

«Кого ты арестовал? Федосова. А надо было брать Федотова. Поезжай и бери». — «А как быть с Федосовым? Он у нас в камере». — «Да пускай остается».