Борев Ю.Б. Краткий курс истории XX века в анекдотах, частушках, байках, мемуарах по чужим воспоминаниям, легендах, преданиях и т.д. М., 1995.

Политбюро подобрано замечательно: один заикало (Молотов), один выпивало (Рыков), один ошибало (Бухарин), один вышибало (Сталин).

Глубокая ночь. Сталину не спится. Он снимает трубку. «Слушай, товарищ Молотов, ты все еще заикаешься?» — «Да, товарищ Сталин, но если надо для партии, я постараюсь…» — «Нет, ничего, спи спокойно дальше». Сталин вешает трубку и набирает номер Микояна, будит его. «Слушай, товарищ Микоян, сколько было бакинских комиссаров? И сколько погибло?» — «Двадцать семь было, товарищ Сталин, а погибло двадцать шесть». — «А, ну ничего, ничего, спи спокойно дальше, дорогой наш двадцать седьмой бакинский комиссар». Звонит Берия, поднимает его. «Слушай, товарищ Берия, ты все еще занимаешься девочками?» — «Нет, не очень. Так, иногда». — «Ну ничего, ничего, спи спокойно дальше». Сталин кладет трубку и говорит сам себе: «Ну вот, соратников успокоил, теперь можно и самому уснуть».

Станиславский звонит Сталину. «Товарищ Сталин, извините, забыл ваше имя-отчество… Ах, да, спасибо. Иосиф Виссарионович, вы хотели сегодня прийти к нам на спектакль, однако мы вынуждены сделать замену. У нас Ольга Леонардовна заболела». Сталин что-то ответил. Станиславский закрывает трубку рукой и говорит присутствующим в комнате: «Совсем заработался товарищ Сталин — Книппер-Чехову не помнит!»

Предание утверждает, что автором анекдотов о Сталине был Радек. На пороге небытия, в безысходно трагической ситуации он создал свой последний анекдот: на скамье подсудимых Радек признался, что он и другие подсудимые лживыми показаниями, запирательствами и обманами мучили самоотверженных следователей НКВД, этих исполнителей воли партии, защитников народа от его врагов, чутких и гуманных друзей арестованных.

Еврей-контрабандист из Тирасполя не ел трефного, а ел только кошерное: питался одними галетами, отказываясь от тюремной похлебки. Он назвал своего сообщника — Беня Шик из Тирасполя. Через неделю его вызвали на допрос. «Этот?» — спросили у него. «Нет», — сказал контрабандист. «А кто же твой сообщник?» — «Беня Шик из Тирасполя». — «Так это же Беня Шик из Тирасполя». — «Может быть, но это не он». — «Так кто же твой сообщник?» — «Беня Шик из Тирасполя». Ситуация повторилась: вскоре нашли третьего Беню Шика из Тирасполя. И вот уже четыре еврея не ели в камере трефного и ели только кошерное. Вскоре их стало десять. И на этом приток сообщников прекратился: Бень Шиков в Тирасполе больше не было. Контрабандист получил пять лет по статье за контрабанду, а Беням Шикам — так как состава преступления у них не было — дали по десять лет как политическим.

До войны нарком сельского хозяйства Украины был вызван в Москву на политбюро доложить о каком-то сложном вопросе. Он спросил: «Как я должен докладывать: коротко или подробно?». Сталин ответил: «Как хотите. Можете коротко, можете подробно, но регламент ваш три минуты».

В 30-х годах Сталин пригласил к себе четырех крупнейших кинематографистов и спросил, что им нужно для успешной работы: «Просите. Не стесняйтесь. Постараемся помочь». Ромм пожаловался, что ютится в маленькой комнате, жена болеет, нужна квартира. «Хорошо. Будет вам квартира», — сказал Сталин. Пудовкин объяснил, что он может работать только за городом — нужна дача. «Хорошо. Будет вам дача», — пообещал Сталин. Пырьев сказал, что дача у него есть, но добираться туда трудно. Он устает, не может работать. Нужна машина. «Хорошо. Будет вам машина», — ответил Сталин. Александров замялся: у него столь большая просьба, что он даже не решается ее произнести. «Говорите, не стесняйтесь», — подбодрил Сталин. «Я хотел бы, товарищ Сталин, получить вашу книгу “Вопросы ленинизма” с автографом. Это будет меня вдохновлять». — «Хорошо. Будет вам книга с автографом», — ответил Сталин. Квартиру, машину и дачу Александров получил в качестве приложения к книге с автографом.

В 43-м году на совещании в Ставке, прогуливаясь по комнате, Сталин обратился к генералу Е.: «А вы, товарищ, все еще на свободе?» Генерал вернулся домой напуганный, расстроенный, попрощался с женой, приготовился к аресту. Однако прошел день, два, неделя — его никто не побеспокоил. В начале 44-го года на совещании история повторилась, и Е. решил: погиб. Однако опять все обошлось. В конце того же года его вновь вызвали в Ставку. Е. ехать боялся: попадется на глаза Сталину, а тот вспомнит свои слова… Во время совещания Сталин подошел к нему и снова говорит: «Понять не могу, почему вас до сих пор не арестовали». И в этот раз все обошлось. Эпизод повторился и в начале 45-го года. А после окончания войны на банкете в честь победы Сталин сказал: «В самые трудные дни войны мы не теряли оптимизма и чувства юмора. Не правда ли, товарищ Е.?»

Сталин пригласил Черчилля приехать в Москву и велел Молотову оказать англичанам гостеприимство. Во время переговоров Сталин заметил, что гости сидят с кислыми лицами, а Черчилль через каждые двадцать минут извиняется и ненадолго покидает совещание. Сталин попросил у Молотова объяснений. «Не знаю, товарищ Сталин, чем недовольны англичане. Мы все сделали для того, чтобы они чувствовали себя как дома. Кухня, продукты — все английское, даже соль».

Козловский однажды обратился к Сталину с просьбой: «Я никогда не был за границей. Очень хотелось бы съездить». — «Не убежишь?» — «Что вы, товарищ Сталин, родное село мне дороже, чем вся заграница». — «Молодец! Вот и поезжай в родное село».

Принимают в партию Али и Мухаммеда. Первым пошел Али, а Мухаммед подслушивает у двери. У Али спрашивают, как он относится к товарищу Сталину. Али отвечает: «Он мне как отец родной!» — «Иди, Али, ты принят». Входит Мухаммед, у него тоже спрашивают, как он относится к товарищу Сталину. Мухаммед отвечает: «Я его уважаю, как отца нашего Али». — «А разве ты не считаешь товарища Сталина родным отцом?» — «Нет, моя мать честная женщина».

Одна дама очень любила беседовать с Рабиновичем и хвалить Сталина. Рабинович поддакивал. После ХХ съезда она сказала: «Оказывается, Сталин был не столь уж гениален». Рабинович подумал: «Оказывается, она идиотка. А я думал — стукачка...»

Брежнев посещает Третьяковскую галерею. Директор объясняет: «Это Врубель». — «Можно дать и больше». — «А это Ге». — «А мне нравится».