История советской России (1917—1953) в анекдотах / Сост. С.А. Шинкарчук. СПб., 2000.

Вбегает как-то Дзержинский к Крупской. «Наденька, позволь я тебя обниму за пятьдесят рублей». Она думает: «Володеньке хоть новую кепку куплю». Разрешила. «Наденька, разреши я тебя за сто рублей поцелую». Она про себя думает: «Хоть костюм новый Володе куплю». Разрешила. «Наденька, давай за двести рублей я с тобой пересплю». Надежда Константиновна и на этот раз согласилась. Дзержинский ушел, а через полчаса вбегает Ленин. «Надюша, к тебе Феликс Эдмундович не заходил? Мою зарплату не отдавал?»

Шушенское. Надежда Константиновна ночью будит мужа. «Володя, давай?» — «Да ты что, Надюша, ведь слышно будет». — «Ну Володечка, ну пожалуйста». — «Нет, Наденька, не могу — здесь такие тонкие перегородки». — «Да мы тихо-тихо будем. Уж очень хочется!» — «Ну ладно. Только тихо-тихо...» — «Смело, товарищи, в ногу...» (шепотом).

Приходит раздраженный Ленин домой и говорит Крупской: «Надежда Константиновна, разденьтесь!» — «Зачем?» — «Разденьтесь, я сказал! А теперь сядьте мне на голову!» — «Ты что, Володенька, с ума сошел?» — «Садитесь, не разговаривайте!» Владимир Ильич подходит к зеркалу, поглаживает по лбу рукой и удовлетворенно говорит: «А говорят, мне челка не идет!».

Иногда Надежда Константиновна не пускала к Ленину, говоря, что Ленин занимается. Когда же особо настойчивые спрашивали, чем занимается, Крупская отвечала: «Когда вы слышите фразу “заря занимается”, вы же не спрашиваете чем?»

Двадцать первого января 1924 года состояние здоровья вождя резко ухудшилось*. В 6.49 наступило просветление, Ильич поднял голову с подушки и, прищурясь, спросил Крупскую: «Какое сегодня число, Наденька?» — «Двадцать первое», — ответила Надежда Константиновна. «Так это же, Надюша, “очко”», — обрадовался Ильич.

Некоторые большевики хотели сделать Октябрьскую революцию летом, под предлогом того, что летом юнкера всегда уходили в отпуск. Но Ленин с ними не согласился. Он сказал: «Раз Октябрьская — значит, осенью. Вот возьмем власть, тогда и календарь переделаем».

24 октября 1917 года Ленин шлет телеграмму в ЦК: «Товарищи цекисты, передайте питерскому пролетариату, что пьянка пьянкой, но чтоб в ночь на 26-е на революцию вышли все поголовно. За два отгула, конечно».

Сталин проезжал по Москве мимо церкви Спаса-на-Бору, построенной в XV веке. Рядом с церковью лежали дрова. «Убрать», — буркнул Сталин. Поскольку переспрашивать, что именно, никто не посмел, дрова вывезли, а церковь снесли.

Как-то, читая Пришвина, Сталин пробормотал: «Интересно, что это за птица дрофа». В Астраханский заповедник туг же вылетел самолет с профессором-орнитологом, и на следующий день доложили, что Сталин может увидеть дрофу. Отворилась дверь, и вошел профессор с дрофой. Сталин сказал: «Замечательная птица эта дрофа. Но зачем ее неволить?! Выпустите ее. Думаю, что профессора тоже можно выпустить».

Козловский кончил петь. Члены политбюро загалдели: «Спойте арию», «Спойте романс». Вмешался Сталин: «Нельзя покушаться на свободу художника. Товарищ Козловский хочет спеть “Я помню чудное мгновенье…”».

Один из партийных руководителей, под контролем котого был Союз писателей, предложил: «Товарищ Сталин, писатель Н. совершенно неуправляем, может быть, его арестовать?». Сталин возразил: «Зачем сразу? Попробуем наградить орденом “Знак Почета”».

Козловский однажды обратился к Сталину с просьбой: «Я никогда не был за границей. Очень хотелось бы съездить». — «Не убежишь?» — «Что вы, товарищ Сталин, родное село мне дороже, чем вся заграница». — «Молодец! Вот и поезжай в родное село».

Ленин с Крупской сидят и пьют чай. Вдруг на лестнице раздался страшный грохот и лязг. «Наденька, кажется, в прихожей упал несгораемый шкаф...» — «Нет, Володя, это железный Феликс на перилах катается».