Музыченко Ю. Как поживаете? Анекдоты из советской жизни. Плауен (Германия): Издательство иностранной литературы, 1944. (Русская маленькая народная библиотека)

Шесть заповедей или искусство жить в СССР: 1) Не думай. 2) Если подумал, не говори. 3) Что сказал, не записывай. 4) Если записал, не печатай. 5) Если напечатал, не подписывайся. 6) Если подписался, немедленно дай опровержение.

Однажды на какой-то большой съезд приехал в Москву делегат города Одессы. На съезде говорили, конечно, о достижениях. Между прочим было упомянуто о консервном заводе-гиганте, построенном в Одессе на Пересыпи. «Но, позвольте, — удивился делегат, — я только что приехал из Одессы, живу именно в…» — «Газет не читаете, товарищ!» — с укором бросил ему председатель съезда.

Советский ученый получил командировку в Берлин*. «Ты же обязательно привези нам оттуда что-нибудь», — просила его жена. Научный работник обещал, но вернулся с пустыми руками. «Не было в магазинах товару?» — поинтересовалась жена. «Ах, нет, товаров в витринах было сколько угодно, а вот очередь искал — нигде нет. Так и пришлось вернуться ни с чем».

Работник заполняет одну из неисчислимых анкет в советском учреждении. В анкете графа об иждивенцах. — «Знаешь, товарищ, — работник чешет затылок, мои иждивенцы в эту графу не влезут. Я многосемейный». — «То есть как не влезут? А сколько же у тебя особ на иждивении?» — «Три миллиона семьсот тысяч восемь человек». — «Ты что, с ума сошел?» — «Да нет! Посчитайте сами: три миллиона английских горнорабочих, пятьсот тысяч китайских коммунистов, двести тысяч испанских детей да у меня с женой восемь. Я же сказал, что я многосемейный».

Испачканный углем шахтер подходит к пивной вне очереди. «Вы, гражданин, за кем стоите?» — строго останавливает его заведующий. «Как за кем? За пивом!» — весело отвечает шахтер. «Вне очереди мы отпускаем только ударникам», — сердится «зав». «А я и есть ударник: вот уже по третьей сегодня ударяю. Перевыполнил план на триста процентов». — «Значит вы — “стахановец”?» — иронизирует «зав». «А, конечно, “стакановец”! Без стакану ни до порога». — «Вам пива или водки?» — «Дайте “мерзавчика” (так называли в старое время четверть литра водки)». — «Мы не знаем этих старых названий». — «Ну, четверть литра». — «Это по новому будет “пионерчик”», — поясняет «зав» («пионер» — советское название четверти литра, вместе с тем «пионер» — это член детской коммунистической организации в СССР). «Ну я же и говорю, дайте “мерзавчика”!» — «“Пионерчик” всегда будет “мерзавчик”, факт!» — соглашается работник.

Два советских гражданина возвращаются из очередной «демонстрации». «Что это вы, Николай Петрович, так страстно выкрикивали сегодня нашим “вождям” — “Пламенный привет”?!» — «А не мог же я сказать им прямо: “чтоб вы сгорели”!».

В одном из советских домов для душевнобольных ожидалось посещение высокого начальства. Чтобы поразить его «сознательностью» больных, их научили выкрикивать хором широко известное сталинское выражение: «жить стало лучше, жить стало веселее!». Начальство явилось, и больные благополучно выкрикнули пресловутую формулу. Начальству это очень понравилось, но оно заметило, что в стороне стоит какой-то человек в белом халате, который не кричал. «А вы почему не кричали: жить стало лучше, жить стало веселее?!» — обратилось начальство. «А я же не сумасшедший, товарищ начальник, я здешний фельдшер», — пояснил неизвестный.

Толпа советских граждан вот уже два часа ожидает начальство. «Ответственный работник» был «занят», потом «завтракал», потом «разбирал дела». Наконец появляется его величественная фигура. «Что же вы сбились в кучу, как овцы?» — говорит он небрежно. Все молчат. Но вот из задних рядов раздается дрожащий от раздражения голос: «Барана ожидали, товарищ заведующий!».

Когда умер Максим Горький — этот наиболее почитаемый советской властью писатель, — «увековечениям» его памяти не было конца. Особенно суетились коммунисты. «Да вы успокойтесь, — убеждали их другие, — ну вот назвали же именем Горького целый город…»* — «Мало, этого мало! Нужно всю нашу эпоху назвать именем Максима Горького!» — «Гм, — сказал один из присутствовавших, — это звучало бы неплохо: “Максимально-горькая эпоха”».

В бане парятся два советских гражданина. Вдруг один из них заявляет: «Вася, мне нехорошо!» — «А кому теперь хорошо?» — равнодушно отзывается Вася. «Вася, мне очень плохо!» — «А кому теперь не очень плохо?» — вздыхает Вася. Гражданин без чувств свалился с полки. Испуганный Вася бросается за холодной водой и приводит друга в чувство. Когда тот открыл глаза, Вася набросился на него: «Что же ты не сказал по-человечески, что тебе действительно плохо!» — «А как я должен был сказать?» — «Ты должен был сказать: “мне дурно”». Васин друг скептически усмехнулся: «А ты мне ответил бы: “А кому теперь не дурно?”»