Музыченко Ю. Как поживаете? Анекдоты из советской жизни. Плауен (Германия): Издательство иностранной литературы, 1944. (Русская маленькая народная библиотека)

Чтобы как-нибудь повлиять на советский народ и заставить его опомниться, в небесном совете было решено послать в СССР апостола Луку. Через короткий промежуток времени получили в раю от него телеграмму: «Сижу в Чека. Апостол Лука». Выручать Луку отправился Илья. Однако и от него получили телеграмму: «Сижу и я. Пророк Илья». Что делать? Спасать положение вызвался Моисей. И действительно, телеграмма которую от него получили, была бодрой и успокоительной: «Жив и здоров. Нарком Иванов».

Узнав о смерти Ленина, крестьяне послали в Москву «ходока» — понюхать, чем пахнет в воздухе, и узнать, не будет ли теперь каких-нибудь льгот. Долго слонялся крестьянин по траурным митингам. Ораторы-евреи всюду напирали на то же самое: «Ленин умер, но идеи его остались!». Крестьянин вернулся домой опечаленный. «Плохи дела, братцы… — сказал он землякам. — Ленин то умер, да иудеи остались».

В советской Москве во время окончания занятий в учреждениях около входа в метро и на остановках трамвая происходила настоящая давка. Ввиду этого Моссовет объявил конкурс на проект регулирования уличного движения, но ни один из проектов комиссию не удовлетворил. Все они были слишком сложны и дороги. Наконец, один молодой и неизвестный инженер предложил следующее: на всех местах скопления публики поставить по милиционеру с громкоговорителем. Через равные промежутки времени милиционер должен выкрикивать: «Рабинович!.. Каганович!... Янкелевич!... Канторович!.. Абрамович!..». Все находящиеся в этом пункте Рабиновичи, Кагановичи, Янкелевичи и т.д. будут в этот момент инстинктивно задерживаться, а остальная публика будет проходить вперед. Инженер подчеркивает, что его проект очень практичный и не потребует никаких особенных затрат.

В Советском Союзе привыкли говорить, что еврейского засилье основано на системе «трех дядей». Каждая еврейская семья, проживающая в проделах своего «социалистического отечества», имеет трех дядей: одного в мануфактурном магазине, другого в Америке и третьего в ГПУ. «Мануфактурный дядя» снабжает семью, «гепеушный» обеспечивает безнаказанность, «американский» — материальное благосостояние путем присылки долларов.

«Партия и я — одно!» — гордо заявляет еврей*, член ВКП(б). «А я и партия — десять!» — отвечает беспартийный гражданин. «Почему?» — удивляется еврей. «Партия единица, а я нуль» — пояснил тот.

«Разве вы не согласитесь со мной, что у членов ВКП(б) есть три качества: разум, честность и преданность партии?» — спрашивает партиец почтенного профессора. «Безусловно, но, к сожалению, все три качества никогда не совмещаются в отдельном партийце». — «То есть как это?!» — «То есть: в отдельном партийце из этих трех качеств всегда в наличии только два. Если он предан партии и честен — то не умен. Когда он умен и предан партии — то не честен. А когда честен и умен — то не предан партии».

В своих речах Троцкий неоднократно повторял любимую фразу о том, что «когда мы уйдем, то хлопнем дверью». Когда он с небольшим чемоданчиком покидал последнюю гостиницу СССР, его нагнал хозяин гостиницы. «В чем дело, я забыл что-нибудь?» — спросил Троцкий. «Так, Лева, ты забыл хлопнуть дверью!» — ответил хозяин гостиницы.

На «политбеседе» отвечает первым партиец. «Кто ваш отец?» — спрашивает ведущий занятия. «Сталин!» — «А ваша мать?» — «Партия, ВКП(б)!» — «В чем заключается ваше желание?» — «Умереть в бою за них против мирового фашизма!»* После этого спрашивают беспартийного: «Ваш отец?» — «Сталин!» — «Ваша мать?» — «Партия!» — «Чего вы больше всего хотели бы?» Беспартийный колеблется… «Собственно говоря, я ничего не имел бы против того, чтобы остаться сиротою...»

Когда умер Максим Горький — этот наиболее почитаемый советской властью писатель, — «увековечениям» его памяти не было конца. Особенно суетились коммунисты. «Да вы успокойтесь, — убеждали их другие, — ну вот назвали же именем Горького целый город…»* — «Мало, этого мало! Нужно всю нашу эпоху назвать именем Максима Горького!» — «Гм, — сказал один из присутствовавших, — это звучало бы неплохо: “Максимально-горькая эпоха”».

Совсем в другом роде был народный комиссар просвещения Луначарский. Этот «вождь», подобно советскому писателю графу Алексею Толстому — бывший «барин», сибарит, сознательно продавшийся. Долгое время у него на содержании была еврейка Розенталь*, довольно староватая и не очень красивая, но «шикарная». Об этом рассказывает такой анекдот. Луначарский везет Розенталь на курорт и встречает друга детства, который едет в обществе скромно одетой, но молоденькой и очень хорошенькой девушки. «Что ты свою даму так плохо одеваешь? — шутит Луначарский. — Почему она у тебя в обезьяньем меху? Вот смотри — моя в котике…» — «Знаешь, — отвечает приятель, — лучше котик в обезьяне, нежели обезьяна в котике».