Музыченко Ю. Как поживаете? Анекдоты из советской жизни. Плауен (Германия): Издательство иностранной литературы, 1944. (Русская маленькая народная библиотека)

Советский ученый получил командировку в Берлин*. «Ты же обязательно привези нам оттуда что-нибудь», — просила его жена. Научный работник обещал, но вернулся с пустыми руками. «Не было в магазинах товару?» — поинтересовалась жена. «Ах, нет, товаров в витринах было сколько угодно, а вот очередь искал — нигде нет. Так и пришлось вернуться ни с чем».

Еврей-рабфаковец* заходит в кафе. Подходит красный официант: «Что желаете?» — «Сколько стоит стакан кофе?» — «Рубль». — «Дайте стакан кофе». Официант приносит. Иудей недовольно размешиваетего ложечкой: «Кофе, это вы называете кофе? Что это за кофе… Почем эти пирожки?» — «По 50 копеек». — «Ну так возьмите обратно это кофе, а дайте мне вместо него два пирожка». Покончив с пирожками, еврей поднимается и направляется к двери. «Товарищ, вы забыли заплатить!» — бежит за ним официант. «Как забыл заплатить? А за что мне нужно платить?» — «Как за что? А за пирожки!» — «Но за пирожки я вам отдал кофе». — «Так заплатите за кофе!» — «За кофе? А разве я его пил?!»

Шесть заповедей или искусство жить в СССР: 1) Не думай. 2) Если подумал, не говори. 3) Что сказал, не записывай. 4) Если записал, не печатай. 5) Если напечатал, не подписывайся. 6) Если подписался, немедленно дай опровержение.

Однажды на какой-то большой съезд приехал в Москву делегат города Одессы. На съезде говорили, конечно, о достижениях. Между прочим было упомянуто о консервном заводе-гиганте, построенном в Одессе на Пересыпи. «Но, позвольте, — удивился делегат, — я только что приехал из Одессы, живу именно в…» — «Газет не читаете, товарищ!» — с укором бросил ему председатель съезда.

Испачканный углем шахтер подходит к пивной вне очереди. «Вы, гражданин, за кем стоите?» — строго останавливает его заведующий. «Как за кем? За пивом!» — весело отвечает шахтер. «Вне очереди мы отпускаем только ударникам», — сердится «зав». «А я и есть ударник: вот уже по третьей сегодня ударяю. Перевыполнил план на триста процентов». — «Значит вы — “стахановец”?» — иронизирует «зав». «А, конечно, “стакановец”! Без стакану ни до порога». — «Вам пива или водки?» — «Дайте “мерзавчика” (так называли в старое время четверть литра водки)». — «Мы не знаем этих старых названий». — «Ну, четверть литра». — «Это по новому будет “пионерчик”», — поясняет «зав» («пионер» — советское название четверти литра, вместе с тем «пионер» — это член детской коммунистической организации в СССР). «Ну я же и говорю, дайте “мерзавчика”!» — «“Пионерчик” всегда будет “мерзавчик”, факт!» — соглашается работник.

«Ответственный партиец» приехал в свой родной городок, чтобы жениться там на провинциальной «морально-неиспорченной» девушке. К партийцу явился «спец» по брачным делам. «Невесту? Уже есть! Это Розочка Блох. Не девушка, а алмаз!» Розочка «ответственному партийцу» понравилась, но он, к своему удивлению, вскоре узнал, что у Розочки были уже романы и с тем, и с другим, и вообще с очень и очень многими. В справедливом негодовании он встречает «спеца»: «Что ты за “девушку” мне предложил? Спасибо за такую “девушку”. Она путалась здесь со всем городом». Но «спец» остался спокоен. «С целым городом? Пхе! Тоже еще большой город! Каких-нибудь три тысячи жителей».

«Слушай, Гриша, — сказала жена, — вот мы с тобой записаны в ЗАГСе. Мы же не какие-нибудь консервативные дворяне или игумены. Мы советские люди, люди социалистического будущего. Скажи мне правду — изменял ли ты мне когда-нибудь?» — «Ты права, Соня, — согласился муж, — и я тебе признаюсь: я изменил тебе два раза. Один раз, помнишь, когда ездил на курорт, а другой раз с той машинисткой, которая работала у меня в прошлом году. А ты, Соня?» — «Ну так я тебе тоже признаюсь, Гриша, — сказала молодая жена, — я тебе тоже изменила два раза. Один раз — помнишь? — приезжала московская футбольная команда “Динамо” — так я тебе изменила с футбольной командой. А другой раз с оркестром балалаечников».

«И чего это русские люди так и носятся с этим своим Пушкиным, — удивляется еврей, — и улица Пушкинская, и памятник Пушкину и дом литературы Пушкина! Что он написал какую-то буржуазную “Княжну Мери”, так…» — «Позвольте, “Княжну Мери” написал Лермонтов!» — «Ну так тем более!»

Кондуктор в автобусе объявляет остановки в Киеве: «Царская площадь!» — «Площадь Третьего Интернационала, бывшая Царская», — поправляет его еврей. «Крещатик!» — «Улица Воровского, бывший Крещатик», — опять поправляет еврей. «Николаевская улица!» — «Улица Карла Маркса, бывшая Николаевская», — продолжает еврей свое. «Вам сходить, товарищ еврей, бывшая жидовская морда!» — не выдерживает кондуктор.

Еврея исключили из партии. Друзья, которые поспешили к нему, нашли его в уборной. Он висел на своих подтяжках. К их удивлению, самоубийца был еще жив. «Я повесился! Не могу жить, если партия мне не доверяет!» — заявил несчастный. «Но, позволь, — воскликнули друзья, подойдя ближе. — Почему же ты повесился, повязав подмышками? Нужно ведь за шею». — «Пробовал, задыхаюсь», — объяснил самоубийца.

Еврей принес в поликлинику мочу для анализа, производимого за плату. Врачей удивил размер бутылки, но анализ они сделали. «У вас ничего ненормального не найдено», — сообщили они на другой день. Еврей бросился к телефону. «Это ты, Сема? Передай Грише, и Соне, и маме, Абраму Моисеевичу и всем нашим соседям, что все мы абсолютно здоровы! В анализе нет ничего ненормального». Возмущенные врачи обратили внимание пациента, что мочу для анализа нужно сдавать отдельно. «Что значит отдельно? Почему отдельно? Сейчас мы все — один большей коллектив!» — заявил еврей.

Однажды Каганович возил делегацию иностранных журналистов по «цветущим колхозам», где, разумеется, все было заранее «подработано». Войдя в дом одного «зажиточного» колхозника, Каганович даже закрыл глаза от удовольствия: все стены были увешаны портретами вождей. Иностранцы имели возможность собственными глазами убедиться в любви населения к вождям партии. «Кто это?» — спросил Каганович маленького, стоящего возле него, мальчика, показывая ему на один из портретов. «Когановиц…» — «Правильно, молодец! А это?» — «Швердлов?» — «Молодец! И Свердлова знает! А это?» — «Штеклов…» — «Верно! Замечательно развитой мальчик! Ну а как бы ты назвал их всех вместе?» Каганович желал, чтобы ребенок ответил что-нибудь вроде «наши любимые вожди» или «вожди партии». «Вместе?.. Жиды пархатые!» — ответил развитой мальчик.

Однажды в еврейской секции Союза советских писателей заговорили о том, что, мол, среди еврейских писателей нет классиков. «Как? — удивлялся один из членов секции. — А Пушкинзон? А Гогельман? А Лермонтович?»