Соколова Н.В. Дневники. РГАЛИ. Ф. 3170. Сдат. оп. Ед. хр. 7—18.

Гид ведет иностранцев по Ленинграду: «Этот дом построен за два года». — «У нас такой строят за два месяца». — «Этот — за пять недель». — «У нас такой строят за десять дней». Покосившийся барак. Общежитие для чернорабочих. «Этот — за неделю». — «У нас таких вообще не строят». Проходят мимо Исакиевского собора. Гид решил во что бы то ни стало взять реванш. «Что это за дом?» Изображает крайнее удивление. «Первый раз вижу. Вчера его тут не было».

Введено (с июля 44) почетное звание матери-героини за десять детей. Воевали мы с огромными потерями. Надо — чтобы рожали. Государственная необходимость. А вот и анекдот... Если она дура, а он умен — мать-одиночка. Если он дурак, а она умна — муж и жена. Если оба умны — любовники. Если оба дураки — мать-героиня.

После шестнадцатого съезда партии. В деревне не поняли, что такое темпы. Послали в город ходоков. Ходоки вернулись: «Все понятно про эти темпы. Было у нас в год пятьдесят покойников — будет сто. Был неурожай на десяти га — будет на тридцати...»

Черчилль пишет из Москвы письмо Герберту Уэллсу. «Я побывал в квартире служащего, в квартире рабочего, мне специально показывали, все хорошо. Только странно, что в час пик на улицах много нищих — и все они с портфелями».

Война окончена. На крыше Интеллиженс Сервис приземляется парашютист. Его ведут к дежурному. Парашютист — это Гитлер. У дежурного парашютист одной рукой снимает с себя парик с характерной прядью, спадающей вниз на лоб, другой рукой сдирает приклеенные усы. Становится по стойке смирно: «Полковник Лоуренс готов к исполнению следующего задания».

Наша финансистка была с делегацией в Чехословакии для обмена опытом. «Вхожу в ихнее учереждение, и что бы вы думали? Бухгалтер встает. Потому что я женщина. И другие тоже... Стоят — покаместь не сяду. Во дурни. Ничего, мы их живо перевоспитуем на передовой лад».

Юг, курорт. На пляже дома отдыха лежит голый мужчина без трусов, закрыв лицо полотенцем. По краю обрыва над пляжем идут две молодые отдыхающие. Первая: «Это не Боря». Вторая: «И не Григорий Сергеич». Первая: «И вообще не из нашего дома отдыха. Ну, может, только сегодня приехал».

В самолете четверо (Эренбург, журналисты американский, английский, французский). Самолет обстреляли, что-то повредили, он летит очень низко. Кто-нибудь должен, жертвуя собой, облегчить машину. Парашютов нет. «За Сталина! За СССР!» — Эренбург прыгает. Машина все еще летит слишком низко. «За Рузвельта! За демократию!» — американец прыгает. Все еще низко... «За Черчилля! За Великобританию!» — кричит англичанин и выбрасывает француза.

Ялта. Совещание трех держав. Сидят Рузвельт, Чечилль, Сталин. Обсуждают вопрос, как разрушить Берлин, сокрушить оплот германского фашизма. Сталин: «Послать триста московских домоуправов».

Пожилой простодушный фронтовик прислал жене из Европы серию порнографических открыток с изощренными позами. «Погляди, жинка, гады фашисты какие пытки зверские сочинили для мирного населения».

Встречаются два прохожих. Короткий: «Эй, вы, стойте! Покричите милиционера». Рослый: «Можно. (Кричит.) Нету». Короткий: «Ну тогда дворника». Рослый: «Можно. (Кричит.) Никого нету». Короткий: «Ах, никого? (Вынимает пистолет.) Тогда снимай пиджак. Бумажник сюда. Часы. Обручальное кольцо». Рослый: «Хорошо, хорошо, будь по-вашему. Только, знаете, деньги у меня казенные, на закупку канцтоваров. Не откажите в любезности, прострелите мне шляпу». Короткий: «Пожалуйста». Рослый: «Вот так. И сюда. И портфель. Еще раз». Короткий: Да больше патронов нет». Рослый: «Патронов нет? Идем, сукин сын, в милицию».

Иллюзионист на палубе американского крейсера в военные годы. «Алле-гоп!» Исчезают цветок из петлицы иллюзиониста и цилиндр. «Алле-гоп!» Исчезает кролик. Сверху с мачты наблюдает говорящий попугай, после каждого исчезновения кричит: «Браво! Отлично! Превосходно!» — «Алле-гоп!» Торпеда немецкой подводной лодки попадает в корабль, он немедленно идет ко дну. Воронка, вращаются доски, мусор. Всплывает мокрый попугай. «Отлично. Браво! Грандиозно! Интересно, что он теперь заставит исчезнуть? Наверное, море».

Американский пехотинец в Париже. Зашел в бистро, прошагал по стене до потолка и обратно. Выпил пива, расплатился, ушел. Дама: «Поразительно. Не могу прийти в себя от изумления». Бармен: «Я тоже, мадам. Сам поражен до глубины души. Вот уже месяц, как он к нам заходит, марш по стене туда-обратно, напоследок выпьет вина, а сегодня — удивительное дело! — попросил пива».

В кабинете директора цирка в Лондоне. «Хочу вам продемонстрировать собаку, которая играет на скрипке». Входит собака, играет Паганини. Директор аплодирует. «Беру собаку». Посетитель: «У меня есть еще кошка, она поет». Зовет кошку, кошка поет арию Лючии де Ламермур. Собака аккомпанирует на скрипке. Животные кланяются, уходят. Директор апплодирует. «Беру и кошку тоже. Завтра с утра подпишем контракт». Посетитель прощается, уходит. Но возвращается с виноватым видом. «Сэр, я вас обманул. Совесть не позволят мне молчать. Простите, поет тоже собака».

Иду я по дорожке сквера. Вижу — лягушка. Прохожу мимо. А она мне говорит человеческим языком: «Сэр, не проходите мимо, возьмите меня, пожалуйста, на руки». Ну, лягушка — и человеческим языком, согласитесь, такое не каждый день бывает. Беру на руки. А она говорит: «Сэр, не оставляйте меня в сквере. Возьмите меня, пожалуйста, к себе домой». Ну, все-таки лягушка не простая — говорящая... Иду домой, несу ее. Открывает мой слуга, берет у меня шляпу и трость, хочет взять лягушку. А она говорит: «Сэр, не отдавайте меня в эти грубые руки. Захватите меня, пожалуйста, наверх в вашу спальню». Ну, как-никак говорящая... Захватил в спальню. Посадил там на мраморный умывальник. А она говорит: «Сэр, не оставляйте меня на холодном умывальнике. Положите меня, пожалуйста, к себе в постель». Положил, и что бы вы думали? Она тут же превратилась в дивно сложенную молодую блондинку. В эту минуту открывается дверь спальни и входит моя жена, которая хотела провести день у своих родителей, но опоздала на поезд. Я ей рассказываю эту историю, подробно, со всеми деталямии, и что бы вы думали? Она — мне — не верит!

Военные времена. Берег Темзы, безлюдная местность. Лето, жара. Сержант Мэри Томсон стоит на посту. Ей до смерти хочется выкупаться. Оглянулась, на дороге никого нет, пусто до самого горизонта. Зашла в кусты, в самую середку (они как раз кружком стоят). Разделась голая, из кустов прямо юркнула в воду. Выкупалась. Смотрит, вдали на дороге показалась человеческая фигура. Быстро в кустах оделась, встала на пост. Полный порядок. Незнакомый лейтенант прошел мимо, не обращая на нее внимания. Задержался на мгновение у кустов. «Рота, за мной». Кусты... снялись с места, выстроились цепочкой и пошли за лейтенантом.

Цензуруется песенка с припевом: «Йо-хо-хо, Иванушка, хлоп твою мать, фуй с тобой». Цензор: «Йо-хо-хо. Ну, прямой антисоветчины, кажется, нет. Пусть пока остается. Идем дальше. Иванушка. Распостраненное имя. Вроде тоже ничего недозволенного. Идем дальше. Хлоп твою мать, фуй с тобой. Народные выражения. Идем опять с самого начала... — Принял решение. — Нет, припев запрещаю. В “йо-хо-хо” есть элементы цыганщины».

Две женщины в купе вагона. «Как ваша фамилия?» — «В ней два слога. Первый слог — то, что нам всегда обещают. Второй слог — то, что мы всегда получаем». — «Гражданка Райхер, на следующей станции вы будете арестованы».

Пациент пришел к доктору. «Доктор, у меня не стоит». — «Чем питаетесь?» — «Утром картофельное пюре. В обед картофельный суп. Вечером картофельные котлеты». — «Что же вы хотите, молодой человек? От крахмала стоят одни воротнички».

Ходит слух, что клоуна Карандаша сняли с программы за такую остроту. Сел на мешок. «Ты чего сел, Карандаш?» — «Да вся Москва сидит на картошке. Ну вот и я...»