Lyons E. Red Laughter // Lyons E. Modern Moscow. London, 1935. P. 260—274.

У Ивана Ивановича, в соответствии с анекдотом этого времени, была вечная работа. Он поднимался каждый день на самую высокую башню Кремля, чтобы следить за признаками мирового пожара… В другом варианте этого же анекдота Иван Иванович должен зазвонить в колокола Кремля, как только начнется мировая революция.

Можно ли построить социализм в одной стране? Это был самый критический вопрос в противостоянии Сталина и Троцкого, на который Сталин ответил «Можно», а Троцкий: «Нельзя». Почти выиграв эту битву, Сталин почувствовал какие-то сомненияи послал за раввином, прославленным своею мудростью, и потребовал от него ответить на вопрос подробно и откровенно. Раввин сказал, что ему нужно время, чтобы посмотреть Талмуд, а также другие священные и ученые тексты. Через несколько дней он вернулся. «Ну? — с тревогой спросил его Сталин, — Как насчет этого?» — «Я порылся в священных текстах, — сказал раввин, — и нашел правильный ответ. Да, можно построить социализм в одной, отдельно взятой стране, но жить в этой стране — вот это будет невозможно».

Троцкий на рыбалке в турецкой ссылке. Местный мальчик-газетчик, желая пошутить, выкрикивает: «Экстренное сообщение! Сталин умер!». Но Троцкий невозмутим. «Молодой человек, — говорит он, — это не может быть правдой. Если бы Сталин умер, я был бы уже в Москве». На следующий день разносчик газет предпринимает другую попытку. На этом раз он кричит: «Экстренное сообщение! Ленин жив!». Но снова Троцкий не попался. «Молодой человек, — говорит он, — если бы Ленин был жив, он был бы сейчас здесь, со мной».

Иностранные делегации пролетарских энтузиастов одна за другой приглашаются в Советский Союз. Они обнаруживают, что комиссар Семенов — обаятельный человек, а его ответы вполне удовлетворительны. Только одна странная вещь вызывает у них удивление: прямо на его рабочем столе стоит плевательница. «Товарищ Семенов, — робко осведомляется делегат, — я прошу у вас прощения за мой вопрос, но почему эта вещь стоит у вас на рабочем столе?». Этот вопрос вызывает у комиссара приступ гнева. «Это моя плевательница! — кричит он. — Куда хочу, туда и ставлю». В приемной комиссара Рабиновича с посетителями происходит то же самое. Все просто отлично, но только кресло висит на потолке. Перед уходом делегат спрашивает, почему же у кресла такое странное местоположение. Комиссар Рабинович тоже взрывается. «Это мое кресло, — шумит он, — куда хочу, туда и вешаю!» Наконец делегация приходит к самому Сталину. Все идет прекрасно. Иностранные делегаты убедились в значительности эксперимента и в гении его вождей. В конце интервью делегат упоминает о странном поведении комиссаров — у одного плевательница на столе, у другого кресло под потолком. «Ой, да не придавайте вы этому значения, — улыбается Сталин, — они просто идиоты». — «Но если они идиоты, — настаивает на своем делегат, — почему они стоят во главе комиссариатов?» От этого вопроса Сталин приходит в бешенство. «Они мои идиоты, — кричит он, — куда хочу, туда их и ставлю!»

А вы слышали новую шутку о Ленине и Сталине? Так вот. Однажды ночью Ленин выскользнул из гробницы на Красной площади — от одиночества, ну вы понимаете — и пришел к Сталину. «Так, так, ну и как тут у вас, товарищ Сталин?» — «Отлично, просто замечательно!» — похвастался Сталин. «Вот я, — сказал он, — приближаюсь к завершению Пятилетнего плана и весь народ со мной». — «Конечно, — сказал Ленин, — еще пять таких лет, и весь народ будет со мной».

Анатолий Луначарский был одним из самых неотвязных ораторов страны. Вряд ли какой-либо важное событие могло пройти без часа или двух его ораторского искусства. Это помогает объяснить следующий анекдот. Горит дом. Пожарные прибыли, но стоят, ничего не делая. «Почему они не начинают тушить огонь?» — кто-то спросил. «Они не могут, — был ответ. — Луначарский еще не прочитал вступительную речь».

Радек был одним из сосланных в Сибирь последователей Троцкого. Приехав туда, он получил по почте от правительства пальто и калоши. После этого он связался с ЦК Коммунистической партии и сардонически ответил следующим образом: «Шинель и калоши получил. Да здравствует революция!».

Нэпман проходит мимо здания ГПУ. Внезапно он отворачивает от него лицо. Его товарищ хочет понять смысл такого странного поведения. «Эх, — вздыхает нэпман, — я просто не хочу смотреть в лицо своему будущему».

Даже в момент казни есть место юмору. Гражданина, приговоренного к смерти за контрреволюцию, спрашивают о его последнем желании. «Только одно, — сказал он. — Я хочу стать коммунистом, прежде чем меня расстреляют». Удивленные чиновники захотели узнать причину этой странной просьбы. «Если бы я стал коммунистом, — ответил обреченный человек, — а вы меня расстреляете, то по крайней мере одним негодяем в мире станет меньше». Еврей, который тоже перед казнью получил право на последнее желание, попросил клубники. «Но сейчас ноябрь, — извинился надзиратель, — в ноябре нет клубники». — «Все в порядке. Я могу подождать до лета», — заверил их еврей.

Этот же или другой такой нэпман встречает друга на улице Москвы, но не останавливается, чтобы поговорить с ним. «Куда ты торопишься? — спрашивает его друг. — Почему бы тебе не остановиться и не пообщаться?» — «Не могу. Я собираюсь на охоту». — «Охота! Где же твое ружье?» — «Сзади меня». Нэпман указывает на солдат ГПУ, идущих за ним со штыками.

«Как вы себя чувствуете?» — спросили Рабиновича. «Как я себя чувствую? — ответил Рабинович. — Я чувствую себя как троллейбус № 17»*. — «А почему?» — «Потому что мотаюсь туда-сюда между ГПУ на Лубянке и Бутырской тюрьмой. Это маршрут 17-го троллейбуса, верно?»

«Каково ваше отношение к советской власти?» — спросили у нэпмана. «Такое же, как к жене», — ответил он. Ответ сочли удовлетворительным, и он был освобожден. Позже друзья попросили его объяснить, что же он имел в виду. Он сказал: «Я имел в виду, что не люблю ее, но вынужден терпеть».

Однажды чувства нэпмана вырвались из-под его контроля. Стоя на углу с другом, он принялся ругать советскую власть. «Они губят страну, — воскликнул он, — убивая лучших людей и отправляя всех на погибель. Они дружат с извергами и преступниками и не знают, как управлять страной». В этот момент сотрудник секретных служб, который слышал эти слова, схватил его и сказал, чтобы тот шел за ним. Друг, стремясь спасти неосторожного, начал объяснять: «Товарищ, — он сказал, — вы не должны воспринимать его серьезно. Он сумасшедший, совершенно безумный». Но тайный агент не попался на эту уловку. «Сумасшедший, говоришь! — сказал он. — А если он сумасшедший, то почему так хорошо все понимает?»

«Товарищи, — декламировал оратор, — мы идем под всеми парами. Мы должны догнать и перегнать остальной мир». — «Я был бы не против, — вставил один из слушателей, — если бы вы высадили меня, когда мы доберемся до Варшавы».

Отец и мать маленького Абрама арестованы за спекуляцию. Домовой комитет выселяет их из единственной комнаты. Его старший брат потерял продуктовые карточки. Но трудолюбивый маленький Абрам, как всегда, пошел в школу на следующее утро. Учительница естествознания вызвала его. «Абрам, сколько у таракана лапок?» — спросила она. Абрам печально посмотрел на нее и укоризненно покачал своей темной головой. «Учитель, мне бы ваши заботы», — сказал он.