Соколова Н.В. Эпоха в кривом зеркале: Из старых тетрадей (1926 — 1985). РГАЛИ. Ф. 3170. Сдат. оп. Ед. хр. 1—6 (компьютерный набор).

Руководитель театра и рецензент. Руководитель: «Просьба к вам. Пусть рецензия будет отрицательная». Рецензент: «Да что вы? Как странно. Зачем это?». Руководитель: «Напишите, пожалуйста, что пьеса безыдейная, не служит делу пролетариата, режиссер смакует разложение буржуазии, его ничего не интересует кроме фокстрота, нэпманов и пошлого раздевания роскошных женщин. Тогда у нас будут сборы».

МХАТ стал театром имени Горького. По слухам, Станиславский и Немирович-Данченко восприняли это болезненно: «Станиславский уже две недели как не выходит. Чем-то болен?» — «“Горькой” болезнью».

Старик, бутафор театра, всегда прекрасно работал. А теперь, в войну, делает ошибки. Режиссер возмущается: «Что это за кубок, Сергей Петрович? Что за шлем? Не та эпоха». — «А питания та?»

Улица Горького. Идет актер, заслуженный, удачливый, с животиком, в шубе, отделанной норкой, в меховой шапке, сытый и самодовольный. Навстречу ему однокашник по училищу, неудачник, худощавый, в плаще и кепочке. Так и не попал в театр, руководит кружком в самодеятельности, снимается в кино в массовках. Толстый (хорошо поставленным раскатистым голосом, жизнерадостно): «О, Николаша, давно тебя не видел. Как жена, дети?» Худой (пробегает мимо без задержки): «Летом, летом поговорим».

Апостол Петр загораживает вход в рай. «Нет, нет, вам нельзя! Актеров не велено пускать». — «А вон же у вас сидит Алмазов-Ленский. Мы с ним не один сезон вместе отыграли в провинции». Петр понижает голос. «Ну, дорогуша, между нами говоря, какой же он актер?»

МХАТ. Старый актер и помоложе. Старый долго рассказывает, как было трудно в Отечественную войну, как четыре года он выступал под бомбежками, обстрелами. Тот, что помоложе: «Ну, в следующую войну будет гораздо проще. Бац! И сразу: “Здравствуйте, Константин Сергеевич!”».

За кулисами Художественного театра грустный разговор. «Штаты очень агрессивны, скоро опять война, Ташкент, карточки...» Топорков: «Ну, нет! В этот раз все будет иначе. (Жест рукой сверху вниз, от неба к земле.) У-у-у-у! (Жест рукой снизу вверх, от земли к небу. Переходит в пожатие невидимой руки.) Здравствуйте, Константин Сергеевич!».

«Смотрел “Войну и мир”, кинокартину режиссера Бондарчука. Режиссура блестящая. Актеры первоклассные. Массовые сцены великолепные. Костюмы выше всех похвал... Почему же картина не получилась? Как видно, произведение выбрали для экранизации неудачное».

Период идеологического «ужесточения» дал себя знать в кино. Не выпущен на экран широко разрекламированный «Рублев» молодого талантливого режиссера Тарковского, объявлен «антинародным». Повезли было картину на заграничный фестиваль, потом приказано было вернуть без показа. Запрещены «Хромоножка», поставленная Андроном Михалковым-Кончаловским, «Скверный анекдот» по Достоевскому и т.д. Сергей Михалков позвонил Ромму. «Слушай, Михаил, моему угробили фильм. Пойдешь со мной наверх об этом разговаривать?» — «Да. Но почему только о твоем сыне? Давай обо всех». Пауза. Михалков взвешивает. «Понимаешь... это будет уже похоже на ревизионизм».