Соколова Н.В. Тетрадь «Bon mots» № 1—516 (1924—1937) РГАЛИ. Ф. 3170. Сдат. оп. Ед. хр. 8.

Воскресенский омолаживает МХАТ, возлюбленнейший театр РАППа. Он и Станиславский (старец-дитя) идут — Красный уголок. Он говорит: «Этот бюст страшно знакомый — нет, не говорите, я сам вспомню. Ну, конечно, — говорит, — это Лукич». (До сих пор — факт.) На это ему Станиславский [нрзб.]: «Слушайте, не Лукич, как-то иначе. Да не говорите так, Вас же могут засадить в этот ихний ГУМ (МГУ)». Н[емирович]-Д[анченко], когда ему на другой день сказали, возмущен: «И поделом ему будет, как можно называть Степаныча Лукичом».

Тоже мне — догнать и перегнать. Я тихий советский еврей. Зачем это мне? Когда вы догоните, остановитесь, пожалуйста, на минутку — я спрыгну, а вы себе дальше перегоняйте.

Гид ведет иностранцев по Ленинграду: «Этот дом построен за два года». — «У нас такой строят за два месяца». — «Этот — за пять недель». — «У нас такой строят за десять дней». Покосившийся барак. Общежитие для чернорабочих. «Этот — за неделю». — «У нас таких вообще не строят». Проходят мимо Исакиевского собора. Гид решил во что бы то ни стало взять реванш. «Что это за дом?» Изображает крайнее удивление. «Первый раз вижу. Вчера его тут не было».

В нэпманской семье: «Папа, что такое этика?» — «Ну, скажем, был заказчик в моей мастерской по починке примусов. Уходя, обронил кошелек, а в кошельке десять рублей. Вот тут и начинается этика: отдать или не отдать... половину компаньону».

Глухой городишка. Ночь. Заблудившийся: «Скажите, я тут пройду? Да? Спасибо. А здесь не опасно?». Одинокий милиционер: «Вы можете быть спокойны — если бы было бы опасно — я бы уже здесь не стоял».

Кремль. Ответственный работник пришел домой: «Знаешь, мумочка, я, кажется, немного впал в уклон, и придется нам из Кремля выселяться». — «Куда, пупочка?» — «В Москву, мумочка». — «Ой, что ты, пупочка, там, говорят, такой голод».

«Папа, что это такое?» — «Кремлевская стена, мой милый». — «А почему она такая высокая?» — «Чтобы бандиты через нее не перелезли». — «Оттуда, папа?»

«Папа, почему евреи не едят свинину?» — «Дурак! А русские ее едят?» Типот рассказывает. Летом сидела литературная компания в Одессе в Лондонской гостинице. Попросили свинины, не оказалось. Кто-то сострил: «Нам ее не подают, потому что среди нас есть евреи. Как всегда, евреи виноваты». Аркадий Бухов заметил: «А русским за соседними столиками разве подают? Чего, братцы, нет, того нет». И так родился анекдот, который уже в готовом виде дошел через день-два до Типота и Бухова.

Калинин: «Знаешь, Иосиф Виссарионович, земляки обижаются, что ко мне нельзя попасть домой, пропуска да часовые, заважничал, говорят, Михайла Иванович. Думаю с семьей перебраться на жительство из Кремля». Сталин: «Будь осторожен. Мне передавали (ходят слухи), что у них там с продовольствием неважно».

1) В школе. Мальчик-еврей. «Кто написал “Евгения Онегина”?» — «Ей-богу, не я». 2) Отец: «Нельзя же так придираться к дитю, а может быть это в самом не он?». 3) Мать: «Саша, ты портишь мальчику все положение в школе, надо было сказать: “Да, это он написал «Евгения Онегина», но, честное слово, он больше не будет”. 4) Педагогический совет. Рабочий-шеф (сидит, сидит, ничего не понимает): «В чем дело? Кто его отец? Кустарь? Он написал!»*. 5) Отец пошел в ГПУ с жалобой, что учитель — юдофоб и травит его сына. Учителя вызвали. Он смеялся сначала, но на четвертый день сидения подписал бумагу: «Считаю свое поведение наглой выходкой звериного классового врага и признаю, что “Евгения Онегина” написал я сам». 6) В литературных кулуарах. А. Жаров (с интересом): «Скажите, неужели так и не удалось наконец выяснить, кто же написал “Евгения Онегина”?».

«Мне доктора прописали — лечение, питание и покой. Ну, пирамидон еще можно кое-как достать. Насчет второго пункта — у меня остались два серебряных подсвечника, снесу в Торгсин, куплю ветчины. Но вот что касается пункта третьего — покоя... я думаю, они уйти не согласятся».

Что самое постоянное в нашей п*? Временные затруднения.