Кремль и Народ [The Kremlin and The People] / Сост. и коммент. Е. Андреевич [Е. А. Соловьев]. Мюнхен: Голос Народа, 1951.

В Большом театре в ложе сидит генерал с женой, идет «Лебединое озеро». Генерал очень расчувствовался от музыки, от балерин (а м.б. от стопочек в антракте): «Манька, и какую очень великолепную музыку этот Римский-Корсаковский написал... А пляшут как! Гляди, лебедя из болота вылезають. Манька, а ты хотела бы лебедем быть?». Генеральша, вполне трезво: «Вот! Очень мне нужно! Вечно с мокрым задом ходить».

Каждый день один генерал бился над своей женой, обучая ее хорошему тону. Наконец, повез ее на банкет. Генеральша знакомится с гостями, суя руку с локтя вперед. «Маня. Маня. Маня. Маня...» Генерал хмурится. Генеральша заводит «светский разговор»: «Вчера мы были в Большом театре. Мое новое платье произвело там настоящий террор». Генерал не выдерживает: «Манька, скольки разов я тебе гаварил: не террор, а фур... аж!».

В аэроплане четыре пассажира: американец, англичанин, француз и грек. Внезапно пилот открывает дверь в пассажирскую кабину: «Господа пассажиры, мотор испортился, во избежание аварии один из вас должен пожертвовать собой — выпрыгнуть». Поднялся француз: «Vive la belle France!*» — и выпрыгнул. Через несколько минут летчик снова: «Господа, еще одному придется выброситься». Поднялся англичанин: «Long live to the Great Britain!**» — и выбросился. Через несколько минут летчик: «Господа, еще одному придется пожертвовать собой». Встал американец: «Long live to the United States of America!***» — поднял грека и выбросил его в окно.

ДП-комиссия не пропускает бывшего власовского офицера в Америку. На его вопрос почему комиссия отвечает: «Вы боролись против наших союзников». Офицер, подумав: «Бедные американские солдаты, которые воюют сейчас в Корее. Их домой не пустят».

Советский коммунист по возвращении из командировки из США докладывал: «В Америке народ доголодался до того, что ест собачье мясо: на улице в киосках открыто продают горячую собачину». (Hot dogs — ходкое в США название сосисок.) В толпе безработных, глазевших на футбольную игру, один молодой человек спросил свою спутницу, хочет ли она собачины, и она ответила: «О, да! я умираю от голода».

На международной сельскохозяйственной конференции советский представитель заявил, что советские хозяева снимают четыре урожая в год. Делегаты, опасаясь новых неслыханных достижений Лысенко и Ко, попросили объяснить подробнее. Советский делегат объяснил: «Очень просто: один урожай мы снимаем в Польше, второй в Венгрии, третий в Чехословакии, а четвертый — в СССР».

Наиболее выдающимся советским изобретением после войны считают в Восточной Европе помесь жирафа с коровой, которую удалось получить советским животноводам. Новое животное ест в вассальных странах, а доится в СССР.

Два чешских друга встречаются впервые после введения коммунистического «нового порядка»: «Как дела?» — «Спасибо, занят сильно». — «Что делаешь?» — «Занимаюсь производством кирпича». — «Хорошее дело! Кирпич всегда нужен людям. Наверно, здорово зарабатываешь? А кому продаешь кирпич?» — «В Швецию». — «Хорошо! Швеция — страна с твердой валютой. Загребаешь, значит?» — «Нет, валюты мы не получаем. Мы получаем сталь за кирпич». — «Славно! И сталь нужна всем. Кому сталь продаешь?» — «Советскому Союзу». — «Здорово! СССР теперь тоже страна с твердой валютой. Они платят наличными?» — «Они?! Разрешают копать глину для производства кирпича...»

Один несчастный румын в Бухаресте решил покончить с собой. Но в его разоренном доме не нашлось ни острого ножа, ни веревки, ни денег на покупку яда. Тогда он придумал оригинальны способ: он стал перед домом Анны Паукер и начал кричать: «Бей коммунистов! Долой Анну Паукер! Покончим с предателями народа!». Он каждую секунду ожидал, что выскочит страж и скосит его пулеметом. Но было тихо. Через некоторое время стража растерянно подбегает к нему: «Друг! А где уже американцы?».

Через год после «освобождения» Венгрии Советами венгерское коммунистическое правительство приказало всем священникам в своих проповедях отметить «славный юбилей». Священники были в большом затруднении. Один остроумный священник вышел из положения так: «Братья и сестры! Сегодня исполнился ровно год, как нас “освободила” Красная армия. Мы народ маленький и слабый, мы не можем пока отплатить за наше “освобождение”. Помолимся же, чтобы скорее пришел день, когда Господь Бог отплатит им за их услугу».

«Go Home!» Перед таким плакатом, вывешенным в Восточной Германии, стоят два немца. «Фриц, не знаешь ты, что это значит?» — «Это по-английски написано, это значит “Уходите домой”». — «Зачем же по-английски? Ведь советские оккупанты не поймут!..»

На собрании крестьян в Восточной зоне Германии советский чиновник угрожал: «Всякий, кто не сдаст продукты по обязательным поставкам, будет выслан в Сибирь». Встал один крестьянин и совершенно серьезно заявил: «Я очень основательно знаю Сибирь по советским фильмам. Это страна с молочными реками, текущими в кисельных берегах. Жизнь там — истинно райская. И туда мы будем ссылать наших срывщиков и вредителей?! Я возмущен, я требую настоящего сурового наказания для них! Этих типов я предлагаю высылать на голод и лишения в... Западную Германию. Там, я твердо знаю из советских фильмов, сущий ад». Крестьяне с подъемом поддержали выступавшего. Советский чиновник поспешно закрыл собрание. (Вероятно, он был доволен успехом советских фильмов.)

За неделю до Рождества в Восточной Германии рабочим было объявлено, что обычные рождественские премии отменяются, так как это были лишь «подачки, оскорблявшие достоинство рабочих». На следующий же день рабочих согнали на собрание, где их призывали «отработать сверхурочно по десять часов на подарок тов. Сталину ко дню его рождения». Рабочие отказались, мотивируя так: «Мы не хотим тем же способом обидеть самого великого рабочего — Сталина».

«Будьте уверены, — предсказывал один коммунист, — что со временем люди привыкнут праздновать Рождество не 24, а 21 декабря — в день рождения Сталина». Ему ответили: «Позвольте усомниться в вашем прогнозе. Именно на долгое время людям трудно будет привыкнуть к тому, что Дед Мороз не приносит, а забирает подарки».

В советском лагере для пленных немцев пастору, также пленному, иногда разрешали говорить проповедь, если политцензура пропускала предварительно написанный текст проповеди. Однажды пастор выбрал текст из послания св. Павла (по-немецки Paulus) к римлянам. Политрук заорал: «Провокация! Вражеская пропаганда! Что Паулюс может писать фашистам?!» — и бросил текст в корзинку. Через несколько дней пастора строго отчитали в политчасти, чтобы он не смел «выкидывать таких штучек в будущем». Фельдмаршала фон Паулюса основательно допросили в его лагере о его письме к римским фашистам. Свое авторство Паулюс отрицал.

Во дворе одного из «народных» заводов Восточной Германии стояла доска с такой надписью: «Если понадобится, мы вступим в ряды славной Красной Армии и будем защищать свободу. Руководство Профсоюзов». На следующий день внизу появилась приписка: «Скатертью дорога. Коллектив рабочих завода».

Одного немца из Восточной зоны спросили: «Положим, что СЕД* могла бы весь свой пропагандный аппарат и нажим направить на Западную Германию. Сколько, по вашему, времени потребовалось бы для того, чтобы, скажем, четверть населения Западной Германии склонить к коммунизму?». Немец ответил: «Право не знаю. У нас СЕД существует всего еще пять лет…»

В школе в Лейпциге учитель политграмоты спрашивает детей: «Какая у нас самая крупная партия?». Дети, хором: «SED!» — «А как велика она?» — «Метр пятьдесят сантиметров», — быстро отвечает один малыш. «Откуда ты это знаешь?» — «От папы. Он ростом метр семьдесят и всегда говорит, что СЕД ему стоит по самое горло».