Кремль и Народ [The Kremlin and The People] / Сост. и коммент. Е. Андреевич [Е. А. Соловьев]. Мюнхен: Голос Народа, 1951.

Когда в 1940 году Гитлер для ведения войны в Европе выдаивал у своего друга Сталина хлеб, нефть, лес, материалы и иное сырье в огромных количествах, в СССР говорили: «Кто лучшая доярка Советского Союза?» — «Адольф Гитлер».

Командированный из Москвы в Териоки еврей вдруг узнает в рядах «финской народной армии» своего хорошего знакомого. «Хаим, а как вы сюда попали?!» — «Я не Хаим, я — финн». — «Что?! Ну, это вы бросьте, вы же из Минска». — «Пошел вон!» — «Удивительно... Я слыхал, что бывают финские мины, но чтобы минские финны?! слышу в первый раз».

От югославского крестьянина требуют, чтобы он подписался на заем на пять тысяч динаров. Он чешет затылок: «А чем заем этот обеспечен?..» — «Нашим любимым маршалом Тито!» — «А если... что-нибудь случится с дорогим маршалом?..» — «Тогда нашей великой Партией!» — «А если и с партией что-нибудь случится?» — «Ну, дорогой... неужели ради такого случая не стоит рискнуть пятью тысячами?!»

Сталин лично инструктирует летчиков, которые должны бомбить Берлин. «Здэсь, — указывает на карте, — военные заводы. Унычтожить! Здэсь казармы — унычтожыть! Здесь станция — унычтожить. Здэсь... Министерство пропаганды. Того из вас, кто сбросит хоть одну бомбу, расстрелаю!»

После войны состоялась конференция военных хирургов союзных держав. Там английский хирург доложил: «Британская хирургия сделала большие успехи за время войны. Мы имели случаи, когда у солдат на фронте отрывало руку, мы приращивали ему новую, и она действовала почти так же хорошо, как старая». Американский хирург заявил: «Достижения американской хирургии огромны. У нас бывали случаи, что солдату отрывало обе ноги на фронте. Мы приращивали ему новые, и они действовали лучше старых». Советский хирург сказал: «Здесь мы снова встречаемся с отсталостью буржуазной науки, которая выдается за прогресс. Подлинный прогресс хирургии может быть только в СССР под руководством тов. Сталина. У нас был сколько угодно случаев, когда солдату отрывало на фронте обе руки, обе ноги и даже голову. Оставалось, извините, только место, на котором сидят. Мы его просто назначали начальником Военторга, и работал он превосходно».

При наборе в Красную армию один парень в военкомате оказался глухонемым. Сколько его не проверяли — ничего не выходило. Стреляли возле ушей — даже глазом не моргнул. Наконец его отпустили. Но за ним следом вышел один член комиссии, догнал глухонемого в коридоре и, положив ему руку на плечо, тихо спросил: «Как давно это с тобой?». — «Да месяца два…»

На том свете Черчилль, Рузвельт и Сталин представлялись св. Петру. Черчилль сказал: «Я мастер вод, которые Господь создал в начале сотворения мира». Рузвельт сказал: «А я мастер воздуха, который существовал до воды». Сталин сказал: «И все же я — первый: я мастер хаоса, который существовал раньше всего иного».

Советские войска особенно жадно набрасывались на часы, не только солдаты, но и офицеры. «Давай часы», — эти слова были известны всем словакам и чехам как главное требование солдат. Некоторые из них нацепляли себе на руки по десять и более штук часов. На рыночной площади во время базарных дней они толпились и продавали часы. Страсть к часам была общеизвестна. Смотря фильм, изображающий совещание Рузвельта, Черчилля и Сталина в Ялте, публика, увидев, как Сталин протягивает руку Черчиллю, стала говорить: «Давай часы» — и хохотала.

В Берлине на Александерплатц раздается крик: «Караул!.. Только что у меня спер часы какой-то иностранец!». Подходит «народный полицейский»: «Иностранец? Наверно американец?». — «Нет, нет». — «Тогда англичанин?» — «Нет». — «Француз?» — «Нет». — «Какой же еще может быть здесь иностранец?» — «Я думаю, это был... финн». — «Финн?! Таких здесь вовсе не бывает. Вы думаете, наверно... русский?» — «Так точно... но, господин начальник, вы первый это сказали».

В 1950 году в Восточной Германии царит приличный тоталитарный закон и порядок. Персоналу Советской армии запрещено грабить немцев. В часовую мастерскую заходит советский сержант с автоматом, вынимает из кармана большой будильник и спрашивает хозяина: «Ты мастер?». — «Да», — отвечает тот с испугом. «Так вот, из этих больших часов сделай мне трое маленьких. Срок два дня!»

Швейцарские военные теоретики выдвинули следующую идею для обороны их страны от советской агрессии: при подходе советских солдат разбросать по дорогам часы. Когда солдаты бросятся расхватывать их и между ними качнется свалка, перебить дезорганизованного врага.

На заседании Союзной комендатуры в Берлине обсуждаются вопросы восстановления транспорта в британской, американской и советской зонах Германии. Британский представитель говорит: «В нашей зоне поезда уже ходят с такой скоростью, что шпал на соседней колее не заметить». Американский представитель говорит: «В нашей зоне скорость поездов еще выше: телеграфные столбы мелькают так быстро, что их не заметить». Советский представитель; «Ну это все пустяки. В нашей зоне поезда ходят с такой скоростью, что второй колеи вообще не видно».

Беспощадные мобилизации в армию оставляли тылы России, в особенности сельские местности, почти без мужчин. По глухой местности, сквозь лес, идет молодая женщина с ребенком на руках. За ней следом — офицер. Она прибавляет шагу — он тоже. Она почти бежит — он не отстает: «Ну чего вы так бежите, точно боитесь меня?» — «Конечно, боюсь». — «Чего же вы боитесь?» — «Да вы что угодно с беззащитной женщиной сделать можете. Изнасиловать можете...» — «Помилуйте, во-первых, у меня нет такого намерения, а во-вторых, у вас ведь ребенок на руках...» Женщина быстро: «Так это ничего, ребенка я могу на травку положить...».

В Москве после войны девушка по телефону уславливается встретиться с молодым человеком, который ее до того не видал. Тот спрашивает: «А как вас узнать? У вас какие-нибудь отличительные признаки имеются?» — «Как же: я буду без орденов и в новых галошах»*.

Однажды утром в 1946 году москвичи увидели на красной площади огромную толпу евреев. Были там всякие — мужчины и женщины, молодые и старые, столичные и провинциальные, даже несколько раввинов и каких-то допотопных типов с пейсами. Удивленные москвичи спрашивают: «Кто вы такие?» — «Мы евреи... из анекдотов». — «Ничего не понимаем! Почему из анекдотов?» — «Нас оттуда генеральши вытеснили...»

После войны в Большом театре в первом ряду сидит разодетая генеральша. Сзади, как водится, сидит лейтенант. Хочет заговорить: «Простите, пожалуйста, гражданочка, как вас зовут?» — «А вот и не угадаете». — «Скажите первую букву». — «Мое имя начинается на “лы”». «Лидия?» — «Нет». — «Людмила?» — «Нет». — «Лия?» — «Нет, нет, вот и не угадали!» — «Ну, скажите сами, пожалуйста». — «Хи... Лизавета».

Генеральша, смотревшая меха в магазине и ушедшая не купив ничего, вдруг возвращается: «Покажите-ка мне опять эту тыдру». Продавщица не понимая: «Что? Что вы хотели?» — «Тыдру». Генеральша тычет пальцем указывая на мех. «Ах, выдру, вы хотите сказать». — «Ну вот еще, буду я всякую паршивую зверюшку на вы называть».

В Большом театре в Москве две разодетые генеральши сидят в партере. Позади них — два лейтенанта. «Ванька, давай к этим пристанем, бабы интересные». — «Отошьют, наверно иностранки, послушай-ка, как они говорят». — «Вроде по-нашему, польки наверно». В антракте одна из дам выходит, другая остается. «Ну, Ваня, теперь налетай!» Ваня очень сладко: «Простите, пожалуйста, гражданочка, мы с приятелем заспорили: скажите, вы полька?» — «Чаво? Не, я Нинка, а Полька пошла поссать…»

В Москве после войны в Большом театре в первом ряду партера две генеральши громко разговаривают. Уже погас свет, послышались первые звуки оркестра, снижают тона. Кто-то сзади возмущенно шипит: «Тише, вы там, увертюра». Одна из генеральш, обернувшись: «От увертюры слышу!».

В Москве после войны. Молодая привередливая генеральша обошла все магазины и забраковала все туфли, которые ей показывали. Наконец, зашла в антикварный магазин. «Покажите мне какие-нибудь совершенно необыкновенные туфли, чтобы ни у кого таких не было!» — «Да, дело трудное… Погодите, есть у меня одна пара… (Приносит.) Вот, в стиле Людовика XVI». Генеральша примеряет: «Эти мне нравятся, только тесноваты. Нет ли у вас Людовика так на XVIII?»