Соколова Н.В. Антикосмополитизм 1948—49: Документальное повествование // РГАЛИ. Ф. 3270. Оп. 1. Ед.хр. 8—17.

На колхозном собрании выступает докладчик из города. «Война окончена. Перекуем мечи на орала...» Дед ворчит: «Ора у нас и без того хватает. Слава богу, на каждом собрании есть кому орать. Вот работать некому».

Англичанин, военный, ездил в Женеву для ликвидации дел по лендлизу. «Вы знаете, поместили в одном номере меня и русского полковника. Ну, ложимся спать, раздеваемся. Я вынимаю бумажник и кладу, как у нас принято, на тумбочку. Он вынимает бумажник и кладет, как у них принято, под тюфяк. Я снимаю часы и кладу, как у нас принято, в ящик тумбочки. Он снимает часы и кладет, как у них принято, под подушку. Ночь. Спим. Стук в дверь. Я, как у нас принято, иду открывать. Он, как у них принято, бросается вниз в окно с шестого этажа».

Две женщины в купе вагона. «Как ваша фамилия?» — «В ней два слога. Первый слог — то, что нам всегда обещают. Второй слог — то, что мы всегда получаем». — «Гражданка Райхер, на следующей станции вы будете арестованы».

«Был у одного знакомого. Сидит в новом костюме в новом кресле и читате газету. Очень смешно!» — «Что же тут смешного?» — «Костюм-то водолазный, а кресло зубоврачебное».

Пациент пришел к доктору. «Доктор, у меня не стоит». — «Чем питаетесь?» — «Утром картофельное пюре. В обед картофельный суп. Вечером картофельные котлеты». — «Что же вы хотите, молодой человек? От крахмала стоят одни воротнички».

Ходит слух, что клоуна Карандаша сняли с программы за такую остроту. Сел на мешок. «Ты чего сел, Карандаш?» — «Да вся Москва сидит на картошке. Ну вот и я...»

Проститутка на «плешке» у метро Революции называет сумму. Командировочный: «Больно дорого». Она: «А что? Коммерческая цена. Такого ведь тебе по карточкам не выдают».

Неравный брак. В Лондоне: «Ты знатен, после смерти отца будешь лордом, а она дочь мелкого лавочника...». В Нью-Йорке: «Ты богат, а она бедная художница...». В Москве: «У тебя анкета в порядке, ты работаешь в ящике, а у нее мать была на оккупированной территории, брат побывал в плену, а дядя живет в Канаде...». Вариант более ранний: «У тебя рабочая карточка и паек НР, а она иждивенка, какие-то несчастные 400 грамм хлеба...»

Сидит редактор в тяжком раздумье. «“Парижские тайны” Эжена Сю. Париж. М-м-м, это сегодня как-то... Преклонение, низкопоклонство... Сделаем-ка маленькую, совсем маленькую поправочку. “Пражские тайны”. Ну вот, уже лучше. Хотя, если вдуматься... Да, страна народной демократии, почти своя... Но, с другой стороны, все-таки, м-м, Европа, Запад... Не того... Сделаем-ка маленькую, совсем маленькую поправочку. Вместо “Пражские тайны” пусть будут “Рижские тайны”. Столиц союзной республики, все в порядке. Хотя, если вдуматься... Не так давно они были самостоятельными, потом под немцами. Конечно, вроде как наши, но не вполне... Сделаем-ка маленькую, совсем маленькую поправочку. “Русские тайны”. Вот теперь хорошо. Хотя, если вдуматься... Какие у русских тайны? Нет у русских никаких тайн. Это клевета наших врагов. Сделаем-ка маленькую, совсем маленькую поправочку. “Русская откровенность”. Теперь прекрасно! Славно поработали. Итак, Эжен Сю, “Русская откровенность”...»

Цензуруется песенка с припевом: «Йо-хо-хо, Иванушка, хлоп твою мать, фуй с тобой». Цензор: «Йо-хо-хо. Ну, прямой антисоветчины, кажется, нет. Пусть пока остается. Идем дальше. Иванушка. Распостраненное имя. Вроде тоже ничего недозволенного. Идем дальше. Хлоп твою мать, фуй с тобой. Народные выражения. Идем опять с самого начала... — Принял решение. — Нет, припев запрещаю. В “йо-хо-хо” есть элементы цыганщины».

Поэта Уйгуна (узбека) уговаривают: «Ты будешь у нас Анна Ахматова. Нам надо, чтобы была своя Анна Ахматова, понимаешь? Мы тебя будем не печатать, прорабатывать на собраниях и в газетах. Называть разными очень плохими словами. Но ты не беспокойся, все возместим безвозвратными ссудами через Литфонд, получать будешь больше, чем раньше... Потерпи только плохие слова, ладно?»

Классиков принимают в Союз советских писателей. «Я Лермонтов». — «О! Это псевдоним, конечно. А на самом деле Лермон или Лернер. Не надо нам таких». — «Мой дальний предок был шотландец». — «Шотландец? Капстрана? Только этого не хватало. Вы не приняты, товарищ. Следующий!» — «Я Пушкин». — «Хм. Стихи ничего себе. Но у матери странная девичья фамилия — Ганнибал». — «Дед матери был абиссинец, а бабушка — латышка Христина-Регина Шеберг». — «И вы хотите быть русским писателем? Зачем вам это? Вступайте в абиссинский Союз писателей. Или в латышский. У нас и так ряды засорены. Вы не приняты, товарищ. Следующий!» — «Я Гоголь». — «Пишите по-украински. У вас же есть своя республика и свой союз писателей. Не засоряйте ряды! А мы переведем. Переводчикам ведь тоже жить надо. Вы не приняты, товарищ. Следующий!» — «Я Лев Толстой». — «О, много написали. Работоспособный». — «Имею графский титул. Может быть, это вас смущает?» — «Нет, граф — это ничего, сойдет. А вот вы были женаты на некой Берг. Из немцев? Из прибалтов? Или еврейка? Вы не приняты, товарищ. Следующий!» — «Следующий по списку Блок. Он не пришел. Отец немец, фамилия немецкая. Считает, что не имеет никаких шансов пройти».

В Дагестане министр культуры Кабысдохов собрал композиторов. «Товарищи! Мы очень отстали. Уже везде выявили и проработали космополитов. Уже были инфаркты. Уже они покаялись и начали исправляться, за что им выдали бесплатно путевки в санатории. А у нас по этой части отставание. Так вот что: нужно обязательно четырех космополитов. Мне все равно, решайте сами — кого. Между собой сейчас решите. Мы их покритикуем, инфарктов не будет, прямо выдадим путевки в санаторий, материально тоже не обидим, найдем каналы. Всего-ничего, каких-то четыре человека, в конце концов пусть вызовутся добровольно, признают, что они по-космополитски обращались со своими нотами, портили их в духе космополитизма, и конец! Ну, решайтесь. В чем дело? На это достаточно и пяти минут». Заминка. Добровольцы не объявляются. «А мы, товарищ Кабысдохов, нот не знаем».

Тихон Хренников женат на Кларе Вакс. Клара зовет мужа — Тишок. Острота: «Клара будет руководить Союзом композиторов из-под Тишка».