Ефремов С.А. Щоденники. 1923—1929. Киев, 1997.

«Чем отличаются «старые» украинцы от «новых»?» — «У старых были длинные усы, у новых — длинные носы». 

На Кавказе*: ишак наложил кучу на дороге. Над кучею стоит кавказец и глубокомысленно смотрит. Начали собираться люди: «Чего смотришь?» — «Пускай больше народу соберется — скажу». Собралось. «Вот это смотру: ишак наделал, колесо переехал — половина больше, половина меньше, все одно как большевик-меньшевик**, а материал один».

Рыков спрашивает Петровского: «Ты хочешь, чтобы я тебе на украинизацию деньги давал. Да ведь и языка-то такого не существует». Петровский: «Нет, существует». Рыков: «Какое там существует! Ну, например, как будет по-украински — голова?» П.: «Голова». Р.: «Губы?» П.: «Губы». Р.: «Зубы?». П.: (уныло) «Зубы». Р.: «Рот?». П.: «Рот». Р.: «Рука?». П.: «Рука». Р.: «Нога?». П.: «Нога». Р.: «Жопа?». П. (торжествующе): «Срака!!!». Р.: «И ты хочешь, чтобы я на эту самую сраку тебе полтора миллиона отпустил?!».

«Кого бы вы хотели видеть на месте Дзержинского?» — «Всех!» Под «местом», очевидно, понимают могилу.

Одна еврейка привела сына в комиссию и попросила его записать в украинскую школу. Еврей, член комиссии, уговаривает ее отдать сына в еврейскую школу. «А на что ему сдался еврейский язык, если теперь всюду говорят по-украински?» — спросила мать. «Ручаюсь вам, — заявляет член комиссии — что через десять лет только еврейский будет государственным языком». … Теперь публика называет евреев не иначе как «Госнация».

«Что такое ВКП(б)?» — «Воры, Конокрады, Проститутки». — «Но Проститутки — не русское слово». — «Там в скобках стоит и по-русски — б[ляди]».

На проверке по украинизации спрашивают еврея, как по-украински месяцы. «Сичень, лютый», — бодро начинает он, доходит до последнего месяца и останавливается — забыл. Какая-то его сотрудница, чтобы помочь, показывает себе на груди — «грудень» то есть. «Сисень!» — радостно догадался вопрошаемый.

Приехал агитатор на завод и, говоря про политическую обстановку, решил закончить так: «А теперь расскажу про внутрипартийную оппозицию». — «Прохаємо, прохаємо*!» — заговорили кругом. «Ну и при чем тут Хаим? — сказал лектор. — Не про Хаима, а про Лейбу Троцкого будет речь!»

«Украинизируют» одну киевскую больницу. Проверяют знания учеников, проводя с каждым разъяснительную беседу — расспрашивают, где работает, с кем имеет дело, чтобы убедить в необходимости знания украинского языка. Приходит на проверку один из служащих, язык знает плохо. И начал преподаватель его корить: «Как вам не стыдно! Ведь бывают же у вас люди, которые не знают другого языка, кроме украинского, как же вы с ними будете разговаривать?». — «Так они ничего не говорят». — «Как так не говорят? — не понимает преподаватель. — Где вы работаете?» — «В мертвецкой... Им что ни говори, все равно не поймут».

Запрашивает Совнарком Муссолини, не имеет ли он чего против того, чтобы назначить послом в Италию Каменева. «Да ничего, — отвечает тот. — Вот разве что есть у него один недостаток: не верит в социализм в одной стране. Я хотел бы такого, чтобы верил».

Разговаривают посол СССР в Англии и Чемберлен в российском посольстве — на стене висят портреты «вождей». «Сколько вы получаете в месяц?» — спрашивает коммунист. «Да немного... На русские деньги рублей так 900». — «Как немного! — взволнованно кричит коммунист. — Вот у нас Калинин... Вот его портрет... Так он получает всего 250 рублей». Чемберлен посмотрел на портрет, оглядел Калинина и спокойно отвечает: «Такие и у нас больше не получают».

«Кто терпеливей: люди или природа?» — «Люди. Потому что мы десять лет терпели над собой еврейскую власть, а Крым провалился на следующий год после того, как его колонизовали евреи».

Приехал на село агитатор за «воздухофлот» (как говорят крестьяне — «здохфлот»), собрал селян и давай им впаривать: «В то время, когда буржуазия всего мира напирает на нас, грозит войною, “удушением революции” — спасти нас можем только мы сами. Мы все, как один»... И так далее. Закончил он так: «Поэтому каждый из нас должен подписаться на воздухофлот и пожертвовать не меньше, чем три карбованца». Сперва молчание, а после кто-то из толпы говорит: «А нельзя ли, товарищ, отсидеться?».

На сходе некий товарищ «раскалывает» село. «Есть среди вас, — говорит, — кулаки, середняки и бедняки*. С кулаками надо бороться и т.д.» Закончил. Слова просит один мужик. «Говорите». — «Разрешите с трибуны». Пустили на трибуну. «Вот так лучше будет. Теперь меня все услышат, как и товарища агитатора. А теперь разрешите вас, товарищ, спросить — сколько вы денег получаете?» — «Ну, — смутился тот, — это к делу не относится». — «Как раз относится. Так сколько же?» Крутился-крутился товарищ, наконец признался: двести карбованцев. «Товарищ получает двести, а тут я вижу нашего бухгалтера с завода, так он получает 75, а вот рассыльный — 35. Теперь будем так говорить: товарищ — кулак, бухгалтер — середняк, а рассыльный никто иной как бедняк. Так что же вы, товарищ, своих сослуживцев не раскулачиваете, а нас, селян, друг на друга натравливаете?» После этого агитатора как ветром сдуло.

Спрашивают Троцкого заграничные представители: «Почему, когда вы говорите, что за вас большинство, за ваши суждения голосуют все время только единицы?» — «А потому, — ответил Троцкий, — что каждый коммунист держит портфель и боится, чтобы он не вывалился, когда, голосуя, придется поднять руку вверх».

Выступает Рыков с речью в каком-то русском селе, говорит о том, что народная власть дала крестьянам и как им теперь хорошо живется. Слушали-слушали крестьяне, а под конец один осмелился: «Оно точно, жить, конечно, стало хорошо... и насчет землицы как будто... Да только вот ободрались мы оченно. Смотри, все локотья да колени в дырах». — «Ну, это не беда, — отвечает Рыков. — Вот в Африке есть народы — так те и совсем голые ходят». — «Вот болезные!.. Видно, они не десятую, а тридцатую годовщину советской власти празднуют».

Разговаривают двое нэпманов. «Ну и чем все это кончится с оппозицией?» — «Я не знаю, чем это кончится, но знаю, чем бы я хотел, чтобы кончилось». — «А чем?» — «Чтобы ЦК слопал оппозицию, да чтобы при этом и сам подавился».

Едет пара молоденьких еврейчиков в трамвае. «Берите, граждане, билеты», — говорит кондуктор. «Как, у вас члены ВУЦИКа* тоже берут билеты?» — отвечает один. «Нет, нет, садитесь, садитесь!» — упрашивает кондуктор и отходит. «Как, Миша, ты уже член ВУЦИКа?» — спрашивает второй еврейчик. «А разве я сказал, что я член ВУЦИКа? Я только спросил, берут ли члены ВУЦИКа билеты».