Кремль и Народ [The Kremlin and The People] / Сост. и коммент. Е. Андреевич [Е. А. Соловьев]. Мюнхен: Голос Народа, 1951.

На ж/д станции в Германии: «Когда придет поезд?». — «В 3.00». — «Вовремя?» — «Конечно, вовремя. Сейчас война ведь!» На ж/д станции в России: «Когда придет поезд?». — «Часа в три...» — «А на сколько опоздает?» — «А кто его знает: теперь война ведь...»*

«Какая разница между коммунизмом и фашизмом?» — «Почти никакой. Если и есть расхождения, то только по двум вопросам: по транспортному и по земельному». — «Какие же?» — «Фашисты хотят ездить на коммунистах, а те — на фашистах. Опять же фашисты хотят коммунистов угробить, а коммунисты — фашистов».

Неустанно «заботясь о нуждах трудящихся» (напр. посредством нищенского жизненного уровня, чисток, лагерей), Сталин захотел однажды проверить, насколько народ стал покорным. Он объявил, что в такой-то день на Красной площади в Москве состоится «всенародное целование» его собственного зада. Пропаганда разъяснила, как именно народ должен ликовать и с каким энтузиазмом прикладываться. В назначенный день началась грандиозная демонстрация трудящихся, которые шли в стройных колоннах со знаменами, транспарантами, плакатами и портретами «величайшего». Ярко блестел на солнце зад «родного, любимого», который стоял на лобном месте в нужной позе. «Организованно», в порядке очереди, люди подходили к «отцу народов» и, облобызав гениальный зад, отходили. «Любимейший» оглядывался по сторонам: везде царили порядок, организованность, спокойствие — полная покорность. И вдруг... в двадцати шагах от «величайшего» началась какая-то заварушка — крики, ругань, скандал и свалка. Мигом вынырнули НКВДисты. Одна часть их стеною окружила «родного», а другая бросилась усмирять бунт. Сам «гениальнейший» перевернулся, присел на корточки и начал дрожать от... храбрости. Но пара ударов — и порядок восстановлен. От места свалки возвращается сияющий НКВДист. «Ишьто случылос?» — «Все в порядке, Иосиф Виссарионович, просто Академия наук хотела пролезть целовать без очереди».

Сталин лично инструктирует летчиков, которые должны бомбить Берлин. «Здэсь, — указывает на карте, — военные заводы. Унычтожить! Здэсь казармы — унычтожыть! Здесь станция — унычтожить. Здэсь... Министерство пропаганды. Того из вас, кто сбросит хоть одну бомбу, расстрелаю!»

Производится набор молодых парней в Красную Армию. Подходит к доктору один и жалуется: «У меня легкие больные». — «Ничего, вон у Андреева тоже больные легкие, а служит советской власти!» — «У меня сердце больное». — «У Ворошилова тоже сердце больное, а служит Красной Армии». Еврей подслушал и, когда до него дошла очередь, жалобно заявил: «Я идиот!» — «Ничего. Калинин круглый идиот — и то служит советской власти».

На фронте комиссар орет: «За Советскую Родину!», «За любимого Сталина!», и солдаты бросаются в атаку. Только один солдат — еврей — спрятался в кусты. После атаки командир разыскал его и стал ругать: подлец, мерзавец, трус! Еврей (про себя): «Лучше быть пять минут трусом, чем всю жизнь мертвецом».

На военный корабль прибывает пополнение из моряков запаса. Офицер, принимая пополнение, спрашивает каждого прибывшего о его морской специальности. Доходит очередь до еврея. Офицер спрашивает: «Вы боцман?» — «Нет». — «Лоцман?» — «Нет». — «А кто же вы?» — «Я?! Кацман».

На конференции четырех министров иностранных дел великих держав: Англии, США, Франции и СССР в 1945 году министры беседуют и закуривают. Бенин вынимает стильный дорогой портсигар, на котором выгравирована надпись: «Дорогому Бенину от благодарных профсоюзов». Бернс вынимает портсигар с надписью: «Дорогому Бернсу от его коллег-сенаторов». Жорж Бидо открывает портсигар, — маленький, изящный, золотой — видна гравировка: «Милому Жоржу от Сюзанны». Наконец, Молотов вытаскивает роскошный золотой портсигар, усеянный бриллиантами. Все взоры обращены на него. Раскрывает. Надпись: «Графу Потоцкому от князя Радзивилла».*

Советские войска особенно жадно набрасывались на часы, не только солдаты, но и офицеры. «Давай часы», — эти слова были известны всем словакам и чехам как главное требование солдат. Некоторые из них нацепляли себе на руки по десять и более штук часов. На рыночной площади во время базарных дней они толпились и продавали часы. Страсть к часам была общеизвестна. Смотря фильм, изображающий совещание Рузвельта, Черчилля и Сталина в Ялте, публика, увидев, как Сталин протягивает руку Черчиллю, стала говорить: «Давай часы» — и хохотала.

Беспощадные мобилизации в армию оставляли тылы России, в особенности сельские местности, почти без мужчин. По глухой местности, сквозь лес, идет молодая женщина с ребенком на руках. За ней следом — офицер. Она прибавляет шагу — он тоже. Она почти бежит — он не отстает: «Ну чего вы так бежите, точно боитесь меня?» — «Конечно, боюсь». — «Чего же вы боитесь?» — «Да вы что угодно с беззащитной женщиной сделать можете. Изнасиловать можете...» — «Помилуйте, во-первых, у меня нет такого намерения, а во-вторых, у вас ведь ребенок на руках...» Женщина быстро: «Так это ничего, ребенка я могу на травку положить...».

Однажды утром в 1946 году москвичи увидели на красной площади огромную толпу евреев. Были там всякие — мужчины и женщины, молодые и старые, столичные и провинциальные, даже несколько раввинов и каких-то допотопных типов с пейсами. Удивленные москвичи спрашивают: «Кто вы такие?» — «Мы евреи... из анекдотов». — «Ничего не понимаем! Почему из анекдотов?» — «Нас оттуда генеральши вытеснили...»

После войны в Большом театре в первом ряду сидит разодетая генеральша. Сзади, как водится, сидит лейтенант. Хочет заговорить: «Простите, пожалуйста, гражданочка, как вас зовут?» — «А вот и не угадаете». — «Скажите первую букву». — «Мое имя начинается на “лы”». «Лидия?» — «Нет». — «Людмила?» — «Нет». — «Лия?» — «Нет, нет, вот и не угадали!» — «Ну, скажите сами, пожалуйста». — «Хи... Лизавета».

Генеральша, смотревшая меха в магазине и ушедшая не купив ничего, вдруг возвращается: «Покажите-ка мне опять эту тыдру». Продавщица не понимая: «Что? Что вы хотели?» — «Тыдру». Генеральша тычет пальцем указывая на мех. «Ах, выдру, вы хотите сказать». — «Ну вот еще, буду я всякую паршивую зверюшку на вы называть».

В Большом театре в Москве две разодетые генеральши сидят в партере. Позади них — два лейтенанта. «Ванька, давай к этим пристанем, бабы интересные». — «Отошьют, наверно иностранки, послушай-ка, как они говорят». — «Вроде по-нашему, польки наверно». В антракте одна из дам выходит, другая остается. «Ну, Ваня, теперь налетай!» Ваня очень сладко: «Простите, пожалуйста, гражданочка, мы с приятелем заспорили: скажите, вы полька?» — «Чаво? Не, я Нинка, а Полька пошла поссать…»

В Москве после войны в Большом театре в первом ряду партера две генеральши громко разговаривают. Уже погас свет, послышались первые звуки оркестра, снижают тона. Кто-то сзади возмущенно шипит: «Тише, вы там, увертюра». Одна из генеральш, обернувшись: «От увертюры слышу!».

В Москве после войны. Молодая привередливая генеральша обошла все магазины и забраковала все туфли, которые ей показывали. Наконец, зашла в антикварный магазин. «Покажите мне какие-нибудь совершенно необыкновенные туфли, чтобы ни у кого таких не было!» — «Да, дело трудное… Погодите, есть у меня одна пара… (Приносит.) Вот, в стиле Людовика XVI». Генеральша примеряет: «Эти мне нравятся, только тесноваты. Нет ли у вас Людовика так на XVIII?»

В Москве после войны девушка по телефону уславливается встретиться с молодым человеком, который ее до того не видал. Тот спрашивает: «А как вас узнать? У вас какие-нибудь отличительные признаки имеются?» — «Как же: я буду без орденов и в новых галошах»*.

В Большом театре в ложе сидит генерал с женой, идет «Лебединое озеро». Генерал очень расчувствовался от музыки, от балерин (а м.б. от стопочек в антракте): «Манька, и какую очень великолепную музыку этот Римский-Корсаковский написал... А пляшут как! Гляди, лебедя из болота вылезають. Манька, а ты хотела бы лебедем быть?». Генеральша, вполне трезво: «Вот! Очень мне нужно! Вечно с мокрым задом ходить».