Театр

Улица Горького. Идет актер, заслуженный, удачливый, с животиком, в шубе, отделанной норкой, в меховой шапке, сытый и самодовольный. Навстречу ему однокашник по училищу, неудачник, худощавый, в плаще и кепочке. Так и не попал в театр, руководит кружком в самодеятельности, снимается в кино в массовках. Толстый (хорошо поставленным раскатистым голосом, жизнерадостно): «О, Николаша, давно тебя не видел. Как жена, дети?» Худой (пробегает мимо без задержки): «Летом, летом поговорим».

Апостол Петр загораживает вход в рай. «Нет, нет, вам нельзя! Актеров не велено пускать». — «А вон же у вас сидит Алмазов-Ленский. Мы с ним не один сезон вместе отыграли в провинции». Петр понижает голос. «Ну, дорогуша, между нами говоря, какой же он актер?»

МХАТ. Старый актер и помоложе. Старый долго рассказывает, как было трудно в Отечественную войну, как четыре года он выступал под бомбежками, обстрелами. Тот, что помоложе: «Ну, в следующую войну будет гораздо проще. Бац! И сразу: “Здравствуйте, Константин Сергеевич!”».

За кулисами Художественного театра грустный разговор. «Штаты очень агрессивны, скоро опять война, Ташкент, карточки...» Топорков: «Ну, нет! В этот раз все будет иначе. (Жест рукой сверху вниз, от неба к земле.) У-у-у-у! (Жест рукой снизу вверх, от земли к небу. Переходит в пожатие невидимой руки.) Здравствуйте, Константин Сергеевич!».