Искусство

Художник до войны рисовал Ленина на первом плане, Сталина на втором. После войны — наоборот. После XX съезда он рисовал Ленина и молодого Хрущева. Его творческие планы: Ленин с пробиркой, наполненной семенем, из которого родится Брежнев.

Руководитель театра и рецензент. Руководитель: «Просьба к вам. Пусть рецензия будет отрицательная». Рецензент: «Да что вы? Как странно. Зачем это?». Руководитель: «Напишите, пожалуйста, что пьеса безыдейная, не служит делу пролетариата, режиссер смакует разложение буржуазии, его ничего не интересует кроме фокстрота, нэпманов и пошлого раздевания роскошных женщин. Тогда у нас будут сборы».

Воскресенский омолаживает МХАТ, возлюбленнейший театр РАППа. Он и Станиславский (старец-дитя) идут — Красный уголок. Он говорит: «Этот бюст страшно знакомый — нет, не говорите, я сам вспомню. Ну, конечно, — говорит, — это Лукич». (До сих пор — факт.) На это ему Станиславский [нрзб.]: «Слушайте, не Лукич, как-то иначе. Да не говорите так, Вас же могут засадить в этот ихний ГУМ (МГУ)». Н[емирович]-Д[анченко], когда ему на другой день сказали, возмущен: «И поделом ему будет, как можно называть Степаныча Лукичом».

Станиславский звонит Сталину. «Товарищ Сталин, извините, забыл ваше имя-отчество… Ах, да, спасибо. Иосиф Виссарионович, вы хотели сегодня прийти к нам на спектакль, однако мы вынуждены сделать замену. У нас Ольга Леонардовна заболела». Сталин что-то ответил. Станиславский закрывает трубку рукой и говорит присутствующим в комнате: «Совсем заработался товарищ Сталин — Книппер-Чехову не помнит!»

МХАТ стал театром имени Горького. По слухам, Станиславский и Немирович-Данченко восприняли это болезненно: «Станиславский уже две недели как не выходит. Чем-то болен?» — «“Горькой” болезнью».

Древтрестом заявлен протест по поводу «Леса» Островского. Ввиду того, что все леса национализированы, не может быть никакого «Леса» Островского. Тем более, театр Мейерхольда хочет вывозить этот лес заграницу без визы Внешторга.

Старик, бутафор театра, всегда прекрасно работал. А теперь, в войну, делает ошибки. Режиссер возмущается: «Что это за кубок, Сергей Петрович? Что за шлем? Не та эпоха». — «А питания та?»

На спектакле «Ромео и Джульетта» молодая женщина говорит шепотом своему соседу: «Посмотри, Коля, какие страсти, какая любовь!» — «Милочка, ведь и эпоха была другая». В разговор включился еврей, сидевший за ними: «Должен вам сказать, молодые люди, что и питания тоже была другая».

Улица Горького. Идет актер, заслуженный, удачливый, с животиком, в шубе, отделанной норкой, в меховой шапке, сытый и самодовольный. Навстречу ему однокашник по училищу, неудачник, худощавый, в плаще и кепочке. Так и не попал в театр, руководит кружком в самодеятельности, снимается в кино в массовках. Толстый (хорошо поставленным раскатистым голосом, жизнерадостно): «О, Николаша, давно тебя не видел. Как жена, дети?» Худой (пробегает мимо без задержки): «Летом, летом поговорим».

Апостол Петр загораживает вход в рай. «Нет, нет, вам нельзя! Актеров не велено пускать». — «А вон же у вас сидит Алмазов-Ленский. Мы с ним не один сезон вместе отыграли в провинции». Петр понижает голос. «Ну, дорогуша, между нами говоря, какой же он актер?»

МХАТ. Старый актер и помоложе. Старый долго рассказывает, как было трудно в Отечественную войну, как четыре года он выступал под бомбежками, обстрелами. Тот, что помоложе: «Ну, в следующую войну будет гораздо проще. Бац! И сразу: “Здравствуйте, Константин Сергеевич!”».

За кулисами Художественного театра грустный разговор. «Штаты очень агрессивны, скоро опять война, Ташкент, карточки...» Топорков: «Ну, нет! В этот раз все будет иначе. (Жест рукой сверху вниз, от неба к земле.) У-у-у-у! (Жест рукой снизу вверх, от земли к небу. Переходит в пожатие невидимой руки.) Здравствуйте, Константин Сергеевич!».