Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович

«Герр оберст, наша рота окружила красноармейцев». — «Ведите их сюда!» — «Не идут». — «Так идите сами сюда!» — «Не пускают».

«Мама, правда ли, что русские забрали папу в плен?» — «Видишь ли, папа сам забрал в плен русских, но их было так много, что они увели его с собой».

Начали проводить Елецкую операцию. <...> В целом операция прошла успешно и противник был разбит. Но так, как мы хотели, все же не вышло: мы хотели полностью уничтожить противника, а он частью сил прорвался на запад. Потом часто шутили у Сталина, что Костенко выступил в этой операции, как персонаж известного анекдота. Я слышал такой анекдот — охотник говорит: «Я сейчас пойду и поймаю медведя», пошел; прошло какое-то время, а охотника все нет; потом он кричит, что медведя поймал. Ему говорят, чтобы привел его. А охотник отвечает, что медведь не идет. «Так ты сам иди». — «Да он не пускает». Костенко тоже поймал медведя, но полностью разбить его не смог.

В Афганистане. «Федя, а, Федя? Ты чего там в кустах возишься? Поймал афганца, что ли?» — «Да». — «Веди его сюда». — «Да он, дурак, плохо разбирается в ситуации. Держит меня и не пускает. Куда-то устаскива-а...»

Сталин лично инструктирует летчиков, которые должны бомбить Берлин. «Здэсь, — указывает на карте, — военные заводы. Унычтожить! Здэсь казармы — унычтожыть! Здесь станция — унычтожить. Здэсь... Министерство пропаганды. Того из вас, кто сбросит хоть одну бомбу, расстрелаю!»

Тогда же я услышал анекдот, который потом рассказал Сталину, только ему он не понравился. Если же рассказать этот анекдот военным людям, то они сразу догадаются, что анекдот был сочинен в войсках, которые входили в состав Сталинградского фронта. «Пошли охотники на охоту. Охотились, охотились, повезло им, и поймали они живого зайца, очень живучего. Его привязали к дереву. Сидит заяц. Охотники решили не тратить на него патронов, а стали бить его палками. Били, били и устали. А тот все жив. Отдохнули, разозлились: как же так, даже привязанного зайца не можем убить? Взяли палки и опять стали лупить его. Били, били, опять не убили. Бросили. Думают: зачем истощать себя и бить без передышки? Он же привязан и никуда не денется, время работает на нас... Прошло какое-то время. Собрались охотники с силами и опять стали бить зайца. Били-били и наконец убили его». Когда я рассказывал Сталину про то, что увидел в Сталинграде, то рассказал и этот анекдот. Он глянул на меня остро: «Значит, заяц — окруженный Паулюс? Его били несколько раз, а он оказался живучим. И только когда мы стянули туда силы, артиллерию, танки, а наши войска продвинулись на запад на 250—300 км, то в конце концов убили зайца? Явно этот анекдот сложен про Сталинград».

Ползут пять «тигров». В окопе укрылся солдат. Появляется Сталин и говорит: «Почему вы дрожите, товарищ солдат? Одолжите мне ваше тульское ружье образца 1898 дробь 1932 года». Пятью выстрелами подбил всех «тигров» и, возвратив ружье, говорит: «Вот так надо уничтожать превосходящие силы противника, товарищ солдат!».

Заканчивая речь, обращенную к красноармейцам, политкомиссар сказал: «Идя в бой за великое дело Ленина—Сталина, каждый должен убить по одному врагу». Тут взял слово один комсомолец. «Товарищ политрук, — сказал он. — Я подал сегодня заявление с просьбой принять меня в ряды ВКП(б). Чтобы заслужить эту честь, обязуюсь убить двух врагов». — «Правильно! — аж выкрикнул политкомиссар. — Верю, что вы убьете двух врагов, за себя одного и второго за меня. А потому я остаюсь в тылу. Итак, идите в бой, товарищи! Вперед, за родину, за Сталина!»

В самолете четверо (Эренбург, журналисты американский, английский, французский). Самолет обстреляли, что-то повредили, он летит очень низко. Кто-нибудь должен, жертвуя собой, облегчить машину. Парашютов нет. «За Сталина! За СССР!» — Эренбург прыгает. Машина все еще летит слишком низко. «За Рузвельта! За демократию!» — американец прыгает. Все еще низко... «За Черчилля! За Великобританию!» — кричит англичанин и выбрасывает француза.

В аэроплане четыре пассажира: американец, англичанин, француз и грек. Внезапно пилот открывает дверь в пассажирскую кабину: «Господа пассажиры, мотор испортился, во избежание аварии один из вас должен пожертвовать собой — выпрыгнуть». Поднялся француз: «Vive la belle France!*» — и выпрыгнул. Через несколько минут летчик снова: «Господа, еще одному придется выброситься». Поднялся англичанин: «Long live to the Great Britain!**» — и выбросился. Через несколько минут летчик: «Господа, еще одному придется пожертвовать собой». Встал американец: «Long live to the United States of America!***» — поднял грека и выбросил его в окно.

Самолет неисправен, теряет высоту. Чтобы облегчить машину, сбросили весь груз. Дошла очередь и до людей. «За королеву!» — выбросился англичанин. «За женщин, за любовь!» — француз прыгнул за борт. «За чистоту марсистско-ленинской теории!» — русский выкинул из самолета двух китайцев.

Рузвельт говорит Сталину: «Отдай мне свои сибирские войска». — «А зачем они тебе?» — «Они у тебя такие хорошие! Будут здорово драться». — «Ну что ты, хорошие! Я тебе еще лучше дам. Я тебе дам суворовские войска*». — «Но они же у тебя еще маленькие». — «Что ж с того, что маленькие? Они подрастут к тому времени, когда ты второй фронт откроешь».

Перед началом совещания, а кто говорит, после заседания зашли они втроем на исповедь к самому Богу. И обратился Бог к каждому из них в отдельности. И спросил Бог товарища Сталина: «Почему вы ведете войну?». Сталин отвечает: «Как я могу не вести войну, когда воюют на моей территории, грабят мои города и убивают мой народ?». Бог говорит: «Да, ваша война справедливая». Потом Бог спросил мистера Рузвельта: «Почему вы ведете войну?». Мистер Рузвельт говорит: «Как нам не вести войну, когда благодаря войне промышленность у нас работает на все сто процентов и нет безработицы?». Бог говорит: «Да, ваша война разумная». Потом Бог спросил Черчилля: «Почему вы, лорд Черчилль, ведете войну?» — «А кто вам сказал, что мы воюем?» — ответил Черчилль Богу.

Ну, вот я начал тогда уже записывать фольклор. Я был солдат еще, пехотинец, бумаги у меня не было, поэтому текст записывать негде, и я решил записывать анекдоты. Они короткие, и анекдоты я записывал не полностью, а условно <...> А потом я пошел в разведку, вещи мы оставили, естественно, в части. Эти вещи, естественно, просмотрел особист, обнаружил эти записи у меня, в моей записной книжке, вызвал меня к себе и сказал: «Что это такое?». Он бы и не спросил, но там один анекдот был записан так: «Сталин, Гитлер, Черчилль». «Это что такое?» Я говорю: «Анекдот». — «Какой анекдот?» Я говорю: «Я не могу вам рассказать, товарищ старший лейтенант». — «А если мы, — говорит, — тебя расстреляем, тогда ты расскажешь или нет?» — «Ну давай…» «Ну расскажи…» Ну, рассказываю. «Сидят, — я говорю, — Сталин, Гитлер и Черчилль. Вдруг исполняется государственный гимн “Правь, Британия!” Черчилль встает и вытягивается. Потом сидят, разговаривают, вдруг исполняют гимн “Дойчленд, Дойчленд, убер аллес”. Гитлер встает и вытягивается. А потом исполняют: “Вставай, проклятьем заклейменный!*”. Подымается Сталин…» — «Так что же он, проклятьем заклейменный, да?» Вот такой случай был. Надо сказать, что мне повезло. Этот самый смершевец сказал: «Мы закрываем это дело. Я ему никакого ходу не даю. Я вижу, что вы фольклорист, но мой вам совет: анекдоты лучше не записывайте».

Черчилль и Рузвельт просят у Сталина, чтобы он что-нибудь подарил им. Один говорит: подарите мне Кавказ, а другой говорит: Крым. Сталин отвечает: «Хорошо. Но только вы сначала отгадайте мою загадку: какой палец будет у меня для вас средним?». И показывает руку. Один говорит: «Если всей руки, то средний — это средний палец». Сталин говорит: «Ничего подобного». Тогда другой говорит: «Если из трех пальцев, то средним будет указательный». Сталин говорит: «Немножко похоже, но не то. Из трех моих пальцев средним для вас будет вот этот, большой». И показал им фигу.

…Рассказываю Молотову анекдот, который он не знал. На Тегеранской конференции Рузвельту и Черчиллю надоело, что Сталин постоянно давит на них, проходят только его предложения, он один им двоим диктует свою волю. И они решили его разыграть. Утром, перед очередным заседанием Черчилль говорит: «Мне сегодня приснилось, что я стал властелином мира!» — «А мне приснилось, — сказал Рузвельт, — что я стал властелином Вселенной! А вам что снилось, маршал Сталин?» — «А мне приснилось, — неторопливо ответил Сталин, — что я не утвердил ни вас, господин Черчилль, ни вас, господин Рузвельт». «Подобные разговоры с подковырками имели место на конференциях “Большой тройки”, и Сталин, действительно, всегда находил выход из, казалось, безвыходного положения», — говорит Молотов.

На Ялтинскую конференцию прибыл Бог. Стал со всеми здороваться. Подошел Черчилль. Бог протянул ему руку и встал с кресла. Также встал, когда здоровался с Рузвельтом. А когда пошел Сталин, Бог подал ему руку сидя. Сталин обиделся: «Почему вы не встали, когда со мной здоровались?» — «Эх, Оська, знаю я тебя! Только я встану, ты сразу сядешь на мое место».

Президент Труман, говоря с Черчиллем, жаловался на СССР, что тот очень много выпросил от американцев денег, кораблей, различных машин и сырья, когда они были еще «союзниками» в войне против Германии. Выслушав, Черчилль спросил: «И что, Сталин за это еще ничего тебе не дал?» — «Кроме пятой колонны — ничего!» — ответил Трумэн.

В послевоенные годы в школьной среде ходило множество анекдотов. <...> Анекдоты про Сталина рассказывали без всякой боязни. Запомнился такой анекдот: «Рузвельт пригласил в гости Сталина. В гостях Сталину захотелось в туалет. Он пошел в туалет, сделал большое дело и вдруг почувствовал, что кто-то ему вытер задницу. Он заглянул в унитаз и увидел там автоматическое устройство для подтирания. Сталин удивился техническому прогрессу в Америке и по возвращении домой распорядился к приезду Рузвельта создать отечественное устройство для подтирания задов. Однако у советских конструкторов ничего не получилось. Сказать об этом Сталину побоялись, и тогда начальник охраны посадил под унитаз солдата со шваброй. Первым испытывал «конструкцию» советских специалистов сам Сталин. Солдат мягкой шваброй аккуратно подтер Сталину зад, и тот остался доволен. Приехал Рузвельт. В туалете солдат и с Рузвельтом проделал отработанную операцию. Рузвельт был поражен и заглянул в унитаз, чтобы взглянуть на достижение русских. Солдат принял лицо за заднее место и той же шваброй провел по нему». Во время рассказа и после его окончания все присутствующие громко гоготали, держась за животы.

Советские войска особенно жадно набрасывались на часы, не только солдаты, но и офицеры. «Давай часы», — эти слова были известны всем словакам и чехам как главное требование солдат. Некоторые из них нацепляли себе на руки по десять и более штук часов. На рыночной площади во время базарных дней они толпились и продавали часы. Страсть к часам была общеизвестна. Смотря фильм, изображающий совещание Рузвельта, Черчилля и Сталина в Ялте, публика, увидев, как Сталин протягивает руку Черчиллю, стала говорить: «Давай часы» — и хохотала.

Сталин пригласил Черчилля приехать в Москву и велел Молотову оказать англичанам гостеприимство. Во время переговоров Сталин заметил, что гости сидят с кислыми лицами, а Черчилль через каждые двадцать минут извиняется и ненадолго покидает совещание. Сталин попросил у Молотова объяснений. «Не знаю, товарищ Сталин, чем недовольны англичане. Мы все сделали для того, чтобы они чувствовали себя как дома. Кухня, продукты — все английское, даже соль».