Гитлер Адольф

«Вы слышали, собираются бить жидов и трубочистов?» — «Зачем же трубочистов?» — «Ха-ха-ха! А ведь вы юдофоб».

Гитлер приказал казнить всех евреев и парикмахеров. «Почему парикмахеров?» — «А почему евреев?»

Красная Армия успешно наступала на соседнем участке. Немецкий солдат, готовясь к тому, что и на их участок будут наступать русские, стал заучивать слова: «Гитлер капут!». Когда к ним утром пришел офицер, солдат вытянулся перед ним и вместо приветствия «Хайль Гитлер!» гаркнул: «Гитлер капут!». Офицер не рассвирепел, как обычно, а отозвал солдата в сторонку и спросил: «А ты это точно знаешь?».

Один несчастный румын в Бухаресте решил покончить с собой. Но в его разоренном доме не нашлось ни острого ножа, ни веревки, ни денег на покупку яда. Тогда он придумал оригинальны способ: он стал перед домом Анны Паукер и начал кричать: «Бей коммунистов! Долой Анну Паукер! Покончим с предателями народа!». Он каждую секунду ожидал, что выскочит страж и скосит его пулеметом. Но было тихо. Через некоторое время стража растерянно подбегает к нему: «Друг! А где уже американцы?».

«К вам пришли, герр фюрер», — доложил лакей. «Кто?» — «Господин Муссолини». — «Как же ты мог такого человека оставить в передней?» — «Не беспокойтесь, герр фюрер, я все пальто убрал в шкаф и запер на ключ».

На обеде в Поливно один из приглашенных рассказывал о том, что в Москве известный клоун в цирке позволяет себе разные выходки против высших представителей советской власти. Так, он выходит на арену с портретами Ленина и Троцкого, начинает рассказывать публике, что ищет себе квартиру и не может найти подходящую из-за этих портретов. Квартиры малы и неудобны. Повесишь Ленина, а для Троцкого нет места. Приходится Троцкого ставить к стенке. Повесишь Троцкого, приходится Ленина ставить к стенке. Ему же, клоуну, хочется найти такую квартиру, где бы можно было или повесить обоих — Ленина и Троцкого, или обоих поставить к стенке. Публика гогочет, аплодирует. В прошлые времена таких вольностей не допустили бы.

Вот как, например, шутят клоуны. Выносит один из них на арену серию портретов видных советских комиссаров и поочередно вешает портрет за портретом на заранее приготовленные гвозди. Остается повесить еще портреты Ленина и Троцкого, но, оказывается, остался лишь один гвоздь. Клоун задумывается: «Почему же не вешаешь и эти портреты?» — спрашивает его цирковой служащий. Клоун почесывается и смущенно отвечает: «Не знаю, кого из них повесить, а кого к стенке поставить...»

Троцкий после окончания гражданской войны подарил Сталину свою фотографию под стеклом и в рамке: «Видишь, Иосиф, тут есть металлическая петелька, можно повесить. А можно сделать иначе — на этой полке над столом просто прислонить к стене». Троцкий ушел. Остались Сталин и Ворошилов. «Повесить Троцкого неплохо, — сказал Сталин Ворошилову. — Но мне больше нравится другой вариант — поставить Троцкого к стенке. Полезные идеи».

После того как в Берлине бомбами был разрушен дворец Гитлера, в его новый замок был срочно доставлен портрет фюрера. Двое рабочих втащили портрет в дворцовый зал. «Что с ним делать, — спросил один рабочий у другого, указывая на Гитлера, — повесить или просто поставить к стенке?» — «Пока повесим. Придет пора — поставим к стенке», — ответил второй.

Клоун в цирке выходит с двумя портретами — Сталина и Молотова. Берет портрет Молотова и говорит: «Вот его мы поставим к стенке, — и, обращаясь к портрету Сталина, — а его повесим... на гвоздь». После этого клоуна уже никто больше не видел.

У одного видного партийца родились двойня, мальчики. Отец назвал одного Владимиром, а второго Иосифом. А чтобы их можно было отличать, купили им разной одежды и только по цвету распознавали, кто из них Вова, а кто — Йося. Но однажды няня перепутала одежду во время купания, и поэтому нельзя было установить, кто из них который. Отец обратился к врачу, но тот ничего не мог выяснить. Тогда мама пошла к старенькому соседу, а тот ей посоветовал: «А вы, товарищ, возьмите прутик и бейте им их обоих. Кто из них первым обкакается — тот будет Йося».

Родила фолькедойчерка близнецов. Отец хотел дать им имена вождей — Бенито и Адольфа. Кому какое? Пошел спрашивать к соседу-украинцу. «Какой первый опаскудится, того назови Бенито, а второго назови Адольфом», — посоветовал сосед.

После смерти Максима Горького не пустили на небо. Печальный, он стоит возле небесных ворот и видит, что святой апостол Петр пустил в рай нищего. Тогда и он, прикинувшись нищим, попал на небо. Оттуда он пишет письмо своему другу Сталину, что нужно делать, чтобы весь советский народ попал на небо. Сталин отвечает: «Хорошо. Я всех их уже давно сделал нищими».

Проиграв войну, Гитлер совершил самоубийство. За те преступления, что он наделал, его душу не пускали в рай. Он долго стоял у райских ворот и увидел, как св. Петр пропустил в рай нищего. Гитлер переоделся в нищего и так попал в рай. Из рая он написал письмо своему другу Сталину, чтобы он знал, как сделать, чтобы все советские граждане попали в рай. В тот же день Сталин дал телеграмму Гитлеру, где было сказано: «Хорошо! Я всех своих уже сделал нищими, теперь займусь твоими».

Офицер поучает немецких новобранцев: «Помните, ребята, ваш отец — Гитлер, а ваша мать — фашистская Германия». — «Как бы мы хотели остаться круглыми сиротами!» — воскликнули новобранцы, когда офицер отошел.

Экзаменаторы задали / Вопросы девочке одной: / «Кто твой отец?» — «Великий Сталин. / Он всем у нас отец родной!» / «А мать твоя?» — «Страна Советов». / «А спать идешь с какой мечтой?» / — «Желаю с утренним рассветом / Проснуться круглой сиротой!»

Учитель в школе спрашивает детей: «Кем хотел бы каждый из вас быть, если бы он был сыном Сталина». Один мальчик пожелал быть Героем Советского Союза, другой — маршалом, третий — великим писателем и т. д. Только один маленький мальчик сидел сзади и молчал. «Ну а ты?» — спросил учитель. «Сиротою», — ответил ученик.

На «политбеседе» отвечает первым партиец. «Кто ваш отец?» — спрашивает ведущий занятия. «Сталин!» — «А ваша мать?» — «Партия, ВКП(б)!» — «В чем заключается ваше желание?» — «Умереть в бою за них против мирового фашизма!»* После этого спрашивают беспартийного: «Ваш отец?» — «Сталин!» — «Ваша мать?» — «Партия!» — «Чего вы больше всего хотели бы?» Беспартийный колеблется… «Собственно говоря, я ничего не имел бы против того, чтобы остаться сиротою...»

Генерал перед фронтом солдат. «Рядовой Иванов! Кто ваш отец?» — «Вы, товарищ генерал!» — «Кто ваша мать?» — «Красная Армия, товарищ генерал!» — «Кем вы хотите быть?» — «Отличником боевой и политической подготовки!» — «Молодец, солдат Иванов! Солдат Петров! Кто ваш отец?» — «Вы, товарищ генерал!» — «Кто ваша мать?» — «Красная Армия, товарищ генерал!» — «А кем вы хотите быть?» — «Отличником боевой и политической подготовки!» — «Молодец! Солдат Абрамович! Кто ваш отец?» — «Вы, товарищ генерал!» — «А кто ваша мать?» — «Красная Армия, товарищ генерал!» — «Кем вы хотите быть?» — «Сиротой, товарищ генерал».

«Эх, была бы моя воля... Я бы взял железную палку, раскалил один конец и холодным концом сунул бы ее Сталину в задницу». — «Почему же холодным?» — «А чтобы он вытащить не мог».

«...Значит, оне в те поры собранье — комитет проводили, что да как решали, как войну завершить и как дальше делу быть. Ну, это дело такое, все время за столом не высидишь, пошли отдохнуть, в палисаде и скамеечки крашеные для их приготовлены. Сидят оне, отдыхают, перекур вроде. И разговорились, друг мой, насчет Гитлера. “А что, робята, говорят, ежели бы нам сейчас этого Гитлера сюда залучить, чего мы с ним, сукой, сделали? Какую ему, подлюге, казню постановили?” Федор переставил ведерко с окунем, покашлял. “Да. Англиец — Черчилль, значит, говорит, что надо бы его, вражину, поставить перед всем народом да на перекладине и повесить, как в старину вешали, чтобы неповадно другим было. А вы, — спрашивает, — вы, господин американской Рузвельт, как думаете?” Рузвельт это подумал и отвечает, что нечего с Гитлером и канитель разводить. Пулю в лоб, да и дело с концом, чем скорее, тем лучше. Да. Доходит, значит, очередь нашему русскому Сталину говорить. Так и так, а вы как, Иосиф Виссарьенович? Сталин трубку, значит, набил и говорит: “А вот что, товарищи, я сам это дело не буду решать, а давайте мы у часового вон спросим. Позвать, — говорит, — сюда советского часового”. А часовой на посту стоял в кустиках. Значит, охранял начальство. Прибежал, доложил по уставу. Так и так, товарищ Сталин, прибыл боец такой-то. По стойке “смирно” встал, ждет, чего дальше будет. “Чего ты, братец, — спрашивают, — чего бы с Гитлером сделал, ежели бы он сейчас в наших руках был?” Солдатик говорит, что надо сперва этого Гитлера изловить, а потом бы уж говорить. “Ну а все ж таки, ежели бы он пойман был”, — спрашивают. “А я бы, — говорит, — вот что сделал. Я бы, — говорит, — первым делом взял кочергу от печки”. — “Ну?” — спрашивают. “Вторым делом, — говорит, — я бы эту кочергу на огне докрасна накалил”. — “Ну?” — “Ну а потом бы и сунул эту кочергу прямо Гитлеру в задницу. Только холодным концом сунул бы”. — “Это почему, — вожди-то спрашивают, — холодным?” — “А это, — говорит, — чтобы союзники не вытащили”».

Еврей ходит по разбитым улицам недавно освобожденного города и, останавливаясь у развалин, качает головой и говорит: «Ай-яи-яй. И это все из-за одного человека!». Его задерживают и приводят в управление НКВД. «Какого человека вы подразумеваете?» — «Гитлера, разумеется!» — «Хм, вы свободны. Можете идти». — «А вы кого?»

Народ смутно чувствует, что эта надежда связана со смертью диктатора. Эта идея отразилась в анекдоте, который ходил в России в 1947 году. В нем рассказывалось о человеке, который в письме своему родственнику в Америку приписал: «Он стал уже совсем стар. Я все думаю, когда он умрет». Цензор отметил это место и переправил письмо в тайную полицию, куда этого гражданина и вызвали. Следователь его спросил: «О ком вы думали, когда писали эти строчки?» — «О Черчилле», — ответил гражданин после секундного обдумывания. Его отпустили, но у дверей он повернулся и спросил следователя: «А вы о ком подумали?».

В Южной Корее толпа смотрела на развалины фабрики, взорванной коммунистами. Один кореец воскликнул: «И все это вина одного человека!». Кореец этот был мигом арестован коммунистической полицией. Он уверял полицию, что имел в виду Трумэна, и его в конце концов решили выпустить. Перед выходом он спросил полицейского, задержавшего его: «Скажи, дружок, а кого ты думал, что я имел виду?».

Вышел Жуков из кабинета Сталина, сплюнул и сердито бросил: «У, черт усатый!». Рядом был Берия. Услышал. Зашел к Сталину и доложил. Тот тут же вызвал Жукова: «Товарищ Жуков! Вы только что вышли от меня и за дверью сказали: “У, черт усатый!” Кого вы имели в виду?» — «Конечно, Гитлера. Через него, змею, у нас с вами все сложности…» — «Очень хорошо! А вы кого имели в виду, товарищ Берия?»

Пьяный бегает около кремлевской стены и орет: «А в правительстве свинья! А в правительстве свинья!». Забрали его в милицию и спрашивают: «Вы это про кого?» — «Про Никсона». — «Ступайте». Отпущенный пьяный бегает вокруг отделения милиции и кричит: «А я знаю, о ком вы подумали, а я знаю, о ком вы подумали...».

<…> анекдот, бытующий с незначительными вариантами при всех диктатурах, рассказывается людьми, готовыми ради куража рисковать своей свободой. Он описывает случай, когда великий вождь (будь то Муссолини, Гитлер или Сталин) зашел инкогнито в кинотеатр. Во время новостной хроники на экране появилось его собственное изображение. Мгновенно все присутствующие поднялись, разразились бурными приветствиями и аплодисментами. Только диктатор остался сидеть, но сосед толкнул его под ребра. «Тебе лучше бы встать, приятель, — сказал он шепотом, — мы все здесь чувствуем то же, что и ты, но показывать это небезопасно».

На границе советской и американской оккупационных зон американский солдат, кончая вахту, всегда говорит: «Слава Богу». А советский солдат говорит: «Слава Сталину». Один раз американский солдат, не утерпев, спросил: «Ну хорошо, а если Сталин умрет, что тогда ты будешь говорить?» — «Тогда? “Слава Богу” буду говорить».

Вошел галитчинский украинец в контору и здоровается по старой привычке: «Слава Иисусу!» — «Ты должен говорить “Heil Hitler!”» — «Слава Гитлеру», — перевели ему слова лагерфюрера. «А как Гитлер умрет, тогда как?» — «Вот тогда и скажешь: “Слава Иисусу!”» — сказал переводчик-украинец.

Старушка еле втиснулась в переполненный трамвай: «Ну слава Богу!». Стоявший рядом гражданин: «Неправильно, мамаша, выражаетесь. Бога нет. Надо говорить “Слава Сталину!”» — «Верно, родимый, прости меня, отсталую... (Подумав.) Это, конечно, не дай Бог, но кого же я буду благодарить, когда Сталин помрет?» Гражданин (дождавшись остановки): «Тогда, пожалуй, можете говорить “Слава Богу”». И тотчас выскочил из вагона.

Состоялся ХХ съезд КПСС, на котором Хрущев развенчал культ личности Сталина. Везде в учреждениях сняли портреты генералиссимуса. А в одном из колхозов забыли это сделать. Однажды сюда приехал инструктор райкома партии. Увидев, посмотрел на парторга колхоза: «Это что такое? Немедленно Сталина снять, а Хрущева — повесить!».

Гитлер стоит перед своим портретом, смотрит на него и думает грустную думу. Спрашивает у портрета: «Адольф, Адольф! Каков будет наш с тобой конец?». Портрет отвечает ему: «Каков будет конец? Тебя повесят, а меня снимут».

Сидит как-то Горбачев, грустный-грустный. Смотрит долго на свой портрет, висящий в его кабинете, и говорит: «Эх, Михал Сергеич! Скоро меня снимать будут...». Через десять минут опять: «Эх, Михал Сергеич! Скоро снимать меня будут...». И так повторяет несколько раз. И вдруг портрет заговорил: «Нет, Михал Сергеич, снимать будут не тебя, а меня. Тебя — вешать будут».

В аду варится погруженный по шею в смолу Гитлер. Рядом — Берия в смоле по пояс. Гитлер: «Как это ты так легко отделался?». Берия: «Я на голову Сталина встал».

Экскурсовода в аду спрашивают экскурсанты: «Почему Каганович стоит в дерьме по горло, а Сталин только по пояс — разве Сталин загубил меньше людей, чем Каганович?». Экскурсовод отвечает: «Сталин стоит на плечах Ленина».

Как изменились времена за одну пятилетку. В 1952 году кто-то сказал, что Сталин дурак. И его в тот же день расстреляли. А недавно другой парень сказал, что Хрущев дурак, так ему дали восемь лет за разглашение государственной тайны!

Человек сказал о Хрущеве, что тот дурак. Получил 22 года — 2 года за оскорбление личности и 20 лет за разглашение государственной тайны.

Некоему человеку очень захотелось сесть в тюрьму. Подходит он в автобусе к милиционеру и говорит: «Товарищ милиционер, а я без билета еду». — «Молчи, я тоже». Подходит он к милиционеру на улице и говорит: «Товарищ милиционер, а я человека убил». — «Молчи, я тоже». Не зная, что бы еще предпринять, человек вбежал в здание горкома партии и с порога крикнул: «Хайль Гитлер!». Работники горкома бросились ему навстречу: «Что, в городе наши?!». Окончательно рассвирепев, человек во время праздничной демонстрации выскочил на трибуну и закричал в микрофон: «Брежнев дурак!». Вот тут его и арестовали. За разглашение государственной тайны.

Пришел болгарский писатель к следователю и говорит: «Расскажи мне какую-нибудь историю. Я хочу написать детективный роман». Следователь отвечает: «Чтобы твой роман был достоверным, ты сам должен побывать в тюрьме». — «А как мне туда попасть?» — «Выйди на улицу и крикни три раза: “Живков — дурак” — и за оскорбление вождя тебя посадят на две недели». Не успел писатель крикнуть: «Живков дурак!», как его схватили и приговорили к десяти годам. Он возмутился: «За оскорбление вождя положено две недели!» — «Ты осужден по другой статье — за разглашение государственной тайны».

Парень захотел в тюрьму. Советуется с другом. «Что для этого сделать? Может, пустить под откос эшелон?» — «Могут пострадать люди. Лучше пойди на Софийскую площадь и крикни, что Брежнев — дурак». Когда первого мая около собора собралось много народу, парень залез на постамент памятника Богдану и изо всех сил заорал: «Люди! Брежнев — дурак!». В ответ ему толпа целым хором: «А мы знаем! Мы знаем!» Тогда друг снова советует: «Поезжай в Москву. Просись на прием к председателю КГБ Андропову. И как только пустят, крикни: “Хайль Гитлер”. Тот так и сделал. Долго ждал приема. Когда же пустили, забежал в кабинет: «Хайль Гитлер!» Андропов подскочил: «Хайль! Что, наши пришли?».

Работник администрации Кремля разговорился о Брежневе: «Леонид Ильич — наша забота и разочарование. Забота — потому что если он полезет на кремлевскую стену и упадет с нее, то разобьется; а разочарование — потому, что он на нее не лезет».

«Какая разница между несчастьем и катастрофой?» — «Не знаете? Поясню примером. Плывет по морю корабль, на нем Ллойд Джордж. Вдруг буря, кораблекрушение, и все, не исключая и Ллойд Джорджа, гибнут. Это несчастье. Плывет корабль в море, на нем Ллойд Джордж. Буря, кораблекрушение; все гибнут, кроме Ллойд Джорджа, который каким-то чудом спасся. Это катастрофа».

Сегодня я еду трамваем в Цирк и слышу оригинальный разговор двух граждан. Один говорит: «Знаешь, если бы я умер, то я хотел бы лежать рядом только к какому нибудь американскому миллиардеру». — «Почему?» — «А потому, всю жизнь я прожил бедно. Хотя бы в гробу я лежал бы около багача, от которого, вероятно, и в гробу золотом пахнет». Тогда второй и говорит: «Как тебе не стыдно быть таким жадным. Вот если бы я умер, я бы хотел лежать только рядом Пушкина. Ведь он гений, талант и все ему преклоняются». Тогда я слушал, слушал и говорю: «А я бы хотел лежать рядом с МЭРИ ПИКФОРД». — «Но послушай, ЭЙЖЕН. Но ведь МЭРИ ПИКФОРД жива». — «Но я тоже ведь не мертвый».

В советской России спорят коммунист, монархист и еврей (который не принадлежит ни к какой политической партии) о том, рядом с кем каждый из них желал бы лежать после своей смерти. «Я хотел бы лежать рядом с императором Александром III», — говорит монархист. «А я, — говорит коммунист, — рядом с Лениным». — «А я рядом с мадам Ципперович», — заявляет еврей. «Ты с ума сошел! Да ведь она жива!» — «Ну а я? Разве я умер?»

В камере смертников комиссия спрашивает присужденных к расстрелу про последнее желание. Один попросил свидания с женою, другой попросил передать письмо матери. Дошла очередь до еврея. «Я хотел бы поесть малинки». — «Так сейчас же зима!» — «Ничего, я подожду». — «А может, вы чего иного пожелали бы?» — «Прошу после расстрела похоронить меня рядом со Сталиным». — «Так он же еще жив!» — «Ничего, я подожду».

Расстреливали Ганса, который оставил свою позицию и побежал. Обер-лейтенант Капут спросил его: «Что ты, Ганс, желаешь перед смертью? Говори!» — «Хочу, чтобы меня похоронили рядом с моим фюрером». — «Болван! Ведь он живой еще!» — «Ничего, я обожду...»

Хрущева спрашивают: «С кем вы хотели бы лежать рядом: с Лениным или со Сталиным?» — «С Фурцевой». — «Но она же еще живая». — «Вот и хорошо. Я ведь тоже еще живой».

«

В одном из советских домов для душевнобольных ожидалось посещение высокого начальства. Чтобы поразить его «сознательностью» больных, их научили выкрикивать хором широко известное сталинское выражение: «жить стало лучше, жить стало веселее!». Начальство явилось, и больные благополучно выкрикнули пресловутую формулу. Начальству это очень понравилось, но оно заметило, что в стороне стоит какой-то человек в белом халате, который не кричал. «А вы почему не кричали: жить стало лучше, жить стало веселее?!» — обратилось начальство. «А я же не сумасшедший, товарищ начальник, я здешний фельдшер», — пояснил неизвестный.

Напуганное будущим визитом начальство заранее научило сумасшедших кричать здравицы в честь вождя: «Здравствуй, наш великий Сталин; // Вождь примерный и отец!». Но этот сценарий был нарушен молчанием одного человека. Сталин интересуется, почему он не кричит. «Тот сказал, как школьник: // “Ведь не сумасшедший я. // При больнице здешний дворник. // Вот работа в чем моя”».

По-видимому, Ботман действительно выполнял поручение каких-то людей в Германии. Иначе трудно объяснить те рискованные разговоры, которые он вел. Он даже осмеливался рассказывать анекдоты о гитлеровцах. Рассказал, например, такой анекдот, который, впрочем, я и раньше слышал в Берлине: Гитлер инспектирует сумасшедший дом. Выстраивают всех умалишенных, и, когда появляется фюрер, они поднимают руку в фашистском приветствии и выкрикивают: «Хайль Гитлер!». Только стоящий в стороне человек никак не реагирует на появление фюрера. К нему подбегает разъяренный Гитлер и спрашивает, почему он не приветствует его. Тот отвечает: «Простите, но я не сумасшедший, я здешний врач».

Брежнев посетил психиатрическую больницу. Его встретил хор, исполнявший популярную песню «Эх, хорошо в стране Советской жить». В стороне — двое, тоже в больничных пижамах. Молчат. «А эти почему не поют? Тяжело больные?» — спросил Брежнев. «Нет, Леонид Ильч, эти выписки ждут».

Двое шли зимой по улицам Москвы. Было 30° мороза. Один сказал: «Невыносимо!». К нему тотчас подошли и сказали: «Вы арестованы». — «За что же?» — «Вы заявили, что режим для вас невыносим». — «Я сказал, что холод невыносимый!» — «Врете, холод выносимый. Если невыносимый, значит режим!»

«Проклятая жизнь!» — говорит Рабинович. «А ну, пройдемте!» — говорит встречный чекист в гражданской одежде. «Я говорю — проклятая жизнь на капиталистическом Западе!» — объясняет Рабинович. «Так я вам и поверил! Знаем, где проклятая жизнь...»

«Теперь я окончательно убедился, что Адольф — идиот и сволочь», — сказал один немец в беседе со своим приятелем. Разговор был подслушан, и вскоре немца потащили в гестапо. «Вы оскорбили фюрера», — заявил ему чиновник. «Позвольте, позвольте, — запротестовал обвиняемый. — Я говорил о своем знакомом Адольфе Шнапсе». — «Врете вы! — закричал гестаповец. — Вы сказали “идиот” и “сволочь”, значит ясно, о каком Адольфе шла речь».

Двое ждут трамвая. Один говорит: «Какая разница между пудрой и правительством?» — «Пудра до лица, а правительство до задницы», — отвечает другой. Подходит трамвай. «А знаете, какая разница между трамваем и вами?» — спрашивает первый. «Нет», — отвечает второй. «Трамвай поедет по маршруту, а вы пойдете со мной» (показывает значок УБ (управления безопасности)). «Так это я о польском правительстве в Лондоне говорил!» — «Не лгите, уж если правительство до задницы, так это наше!»

[Карикатура «Поймал» в газете «Красная армия». Изображен жирный немецкий офицер, распекающий тощего солдата. Рис. Л. Бродаты.] «Как ты смел, сукин сын, говорить, что русская артиллерия метко бьет?» — «Что вы, господин фельдфебель, я это говорил про нашу артиллерию…» — «Врешь, мерзавец. Ежели “метко бьет”, так значит — не про нашу!»

[Карикатура «Остатки “старой гвардии”». Изображены двое худощавых мужчин, сидящих за столом в нервических позах. Рис. Mad’a.] «Если бы можно было видеть вдову Ленина!..» — «Лучше было бы увидеть вдову Сталина...»

Спрашивают гражданина СССР: «Хотели ли бы вы видеть наших вождей?» — «Очень!» — «Кого больше?» — «Всех!» — «Ну, например, кого и как?» — «Ну, скажем, видеть вдову Берии на похоронах Сталина...»

Умер один еврей, и Бог говорит ему: «Любое твое желание исполнится, назови его». — «Мне нужно два желания выполнить», — сказал еврей Богу. «Невозможно. Могу удовлетворить только одно». Тогда еврей подумал немножко и говорит: «Я хочу, чтобы вдова Муссолини шла за гробом Гитлера».

В Федеративной Республике Германии. «Когда наступят хорошие времена в ФРГ?» — «Когда вдова Брандта на похоронах Вайнера спросит вдову Шееля, кто убил Бара».