Профсоюз

Захотели большевики уйти от власти; но нельзя же уйти так, надо иметь предлог. «Интервенцию» накликать не удалось. Решили устроить «бунт» и, чтобы поднять его, приказали перепороть всех, а сами заперлись в Кремле и ждут вестей от ГПУ. Но — тишина. «Не бунтуют?» — «Нет. Краснопресненский район перепороли, теперь хамовнические стали в очередь». Вдруг шум. «А, наконец-то!» Оказывается: «Все шло хорошо, а тут из-за того, что явилось ЦЕКУБУ* и потребовало, чтобы ему пороться вне очереди — ну а другие не пропускают».

Однажды кремлевские вожди решили уйти на покой. Чтобы суметь выйти из игры достойно, они решили спровоцировать что-то вроде революции, которая дала бы им возможность красиво уйти со сцены. Были обнародованы разного вида суровые декреты, но население подчинилось им, не показывая ни малейших признаков бунта. Наконец, Политбюро в отчаянии объявило неделю порки. Каждый из 11 миллионов членов профсоюзов вместе с семьей, должен быть публично выпорот в качестве дисциплинарной меры. Конечно, думали они, это будет причиной мятежа. Прошел первый день порки, затем второй, но никаких признаков бунта не было замечено. Наконец, на пятый день вожди с кремлевской стены заметили приближающуюся толпу. Они подумали радостно, что восстание началось. Но когда толпа подошла ближе, они разобрали надписи на лозунгах: «Через порку к социализму!», «Порите сильнее для нашей революции!» и так далее. Удрученные этим кремлевские вожди поняли, что их замысел провалился. Но вдруг [в толпе] возникло движение. Какая-то взволнованная группа прорвалась вперед. Они устремились прямо к стенам Кремля, и надежды Политбюро на народное восстание вновь воскресли. Однако эта группа подняла в воздух свой лозунг: «Мы — инженеры, в связи с необходимостью инженеров для индустриализации требуем, чтобы нас высекли вне очереди!».

Неустанно «заботясь о нуждах трудящихся» (напр. посредством нищенского жизненного уровня, чисток, лагерей), Сталин захотел однажды проверить, насколько народ стал покорным. Он объявил, что в такой-то день на Красной площади в Москве состоится «всенародное целование» его собственного зада. Пропаганда разъяснила, как именно народ должен ликовать и с каким энтузиазмом прикладываться. В назначенный день началась грандиозная демонстрация трудящихся, которые шли в стройных колоннах со знаменами, транспарантами, плакатами и портретами «величайшего». Ярко блестел на солнце зад «родного, любимого», который стоял на лобном месте в нужной позе. «Организованно», в порядке очереди, люди подходили к «отцу народов» и, облобызав гениальный зад, отходили. «Любимейший» оглядывался по сторонам: везде царили порядок, организованность, спокойствие — полная покорность. И вдруг... в двадцати шагах от «величайшего» началась какая-то заварушка — крики, ругань, скандал и свалка. Мигом вынырнули НКВДисты. Одна часть их стеною окружила «родного», а другая бросилась усмирять бунт. Сам «гениальнейший» перевернулся, присел на корточки и начал дрожать от... храбрости. Но пара ударов — и порядок восстановлен. От места свалки возвращается сияющий НКВДист. «Ишьто случылос?» — «Все в порядке, Иосиф Виссарионович, просто Академия наук хотела пролезть целовать без очереди».

Брежнев с членами Политбюро долго думал, как бы им привести страну к коммунизму. Наконец они решили, что для перехода от социализма к коммунизму необходима революция. Но как привести народ к ней? Резко повысили цены на все товары, снизили зарплату, изъяли товары из магазинов — народ терпит и молчит. Кому-то пришла в голову идея: задеть национальную гордость, обязать всех граждан СССР прибыть в Кремль для того, чтобы поцеловать Брежнева в зад. Это распоряжение напечатали в газетах. Наутро Брежнев проснулся от какого-то шума, ругани, грохота под окном. Он быстро вызвал референта и спросил: «Что там? Наверное, уже революция началась?». Референт сбегал, узнал все и докладывает: «Нет, Леонид Ильич, там собралась огромная толпа желающих выполнить ваш приказ, а Союз писателей решил влезть без очереди».

Никсон спросил Брежнева: «Почему у вас не бастуют?». — «Потому что наши трудящиеся всегда поддерживают все решения партии и правительства». — «Не может быть». — «Завтра убедитесь сами». На собрании трудящихся в присутствии Никсона объявляют: «С завтрашнего дня зарплата снижается на 50%». (Бурные аплодисменты.) «С завтрашнего дня каждый десятый мобилизуется на стройки Сибири и Дальнего Востока». (Бурные аплодисменты.) «Завтра состоится повешение каждого десятого по жеребьевке». (Пауза. Молчание.) Вдруг чей-то голос: «Веревки самим приносить или профсоюз обеспечит?».

В заводоуправление входит глухонемой. Безмолвная сцена: немой описывает руками дугу, очерчивая огромный живот на месте своего впалого живота. Секретарша: «Директора нет». Немой стучит пальцем по своему лбу. Секретарша: «И главного инженера нет». Немой быстро и громко бормочет что-то бессмысленное, повторяя одни и те же примитивные звукосочетания. Секретарша: «И парторга нет». Немой разваливается на стуле и смотрит в потолок, вертя в бездействии большими пальцами сцепленных рук. Секретарша: «И председателя профкома нет!».

В Москве ожидали прибытие английских профсоюзных деятелей. Между тем, ввиду очередных продовольственных затруднений, перед магазинами стояли длинные очереди. Это обеспокоило Сталина и он поручил Маленкову ликвидировать нежелательное явление. Маленков пригласил на совет Берию. «Будет сделано», — кратко сказал Берия. «Но как?» — «Это уж мое дело», — сухо усмехнулся министр внутренних дел, блеснув стеклами пенсне. На следующий день Маленков облетел в машине московские улицы и был поражен: очереди, действительно, как рукой смело. В тоже время он заметил, что на окнах приклеены какие-то маленькие объявления. Выйдя из авто, он прочел одно их них: «Здесь принимается дополнительная подписка на государственный заем».

«Нельзя ли мне в профсоюз? Занимаюсь трудовой деятельностью». — «Какой, гражданочка?» — «Сдаю грудного ребенка напрокат для права входа в трамвай с передней площадки».

Доктор в советской поликлинике выслушивает больного и одновременно спрашивает сведения для заполнения анкеты: «Женат?.. Дышите… Член профсоюза?.. Дышите…Член партии?.. Не дышите, не дышите…»

Анекдот сталинского времени: «Врач выслушивает заключенного и спрашивает: “На что жалуетесь?” — “На сердце”. — “Дышите глубоко... а статья какая?” — “Пятьдесят восьмая”. — “Не дыши!”»

Врач амбулатории выслушивает, осматривает пациента и одновременно заполняет учетную карточку. «С какого года в профсоюзе? Не дышите. Можете дышать. Станьте боком. Сердце работает прилично. Вы член партии, да? Пол мужской? Покажите горло. Скажите “а”. Сифилисом когда-нибудь болели? Рабочий, служащий? Живот при пальпации мягкий...»

Установили в стране президентскую власть. Мальчик спрашивает отца: «А кто такой президент?». — «Президент — это человек, который руководит всеми. Вот я, допустим, — президент семьи». — «А мать?» — «Мать — министр финансов». — «А бабка?» — «Бабка — КГБ». — «А я?» — «А ты — народ». На другой день сын звонит отцу на работу: «К матери пришел другой президент, КГБ спит, а народ волнуется».

«Папа! А зачем партия, правительство, комсомол и профсоюзы?» — «Ну, партия — это как отец. Правительство вроде мать, комсомол — твой старший брат, а профсоюз — сестра». Через некоторое время: «Папа! А почему, когда партия трахает правительство, комсомол спит, а профсоюз молчит?».

«Мама, что такое “рабочий класс”?» — «Ну, это как я — на работе восемь часов и еще дома — убираю, готовлю, глажу, стираю…» — «А что такое “партия”?» — «Ну, это как папа: пришел с работы — и на диван с газетой или к телевизору, и только понукает да поторапливает». — «А что такое “профсоюз”?» — «Это как наша бабушка: ни во что не вмешивается, только нас с папой мирит…» Настала ночь, родители стали заниматься любовью, а ребенок увидел и говорит: «Партия е[бет] рабочий класс, а профсоюзы не вмешиваются».

«Папа, что такое “президент”, “закон”, “профсоюз” и “народные массы”?» — спросил сын. «Я отвечу тебе на примере нашей семьи: я — президент, мама — закон, бабушка — профсоюзы, а вы с Аленкой — народные массы». Через два дня сын звонит отцу на работу и говорит: «Папа, к нам пришел новый президент, лег на закон, профсоюзы спят, а народные массы волнуются».

Во дворе одного из «народных» заводов Восточной Германии стояла доска с такой надписью: «Если понадобится, мы вступим в ряды славной Красной Армии и будем защищать свободу. Руководство Профсоюзов». На следующий день внизу появилась приписка: «Скатертью дорога. Коллектив рабочих завода».