Союз писателей

Пушкин на приеме у Сталина. «На што жалуэтесь, таварищ Пушкин?» — «Жить негде, товарищ Сталин…» Сталин снимает телефонную трубку: «Моссовет! Бабровныкова мнэ! Таварищ Бабровныков? Тут у меня сыдыт таварищ Пушкин, штоб завтра была у него самая лучшая квартыра!» — «Што ешо у вас, таварищ Пушкин?» — «Не печатают меня, товарищ Сталин...» Снова Сталин снимает трубку: «Саюз писатэлей! Фадэева мне! Таварищ Фадэев! Тут у меня сыдыт таварищ Пушкин, штоб завтра напэчаталы его самым балшим тиражом!» Пушкин благодарит и уходит. Сталин снова снимает трубку: «Таварищ Дантес? Таварищ Пушкин уже вышел!..»

Один из партийных руководителей, под контролем котого был Союз писателей, предложил: «Товарищ Сталин, писатель Н. совершенно неуправляем, может быть, его арестовать?». Сталин возразил: «Зачем сразу? Попробуем наградить орденом “Знак Почета”».

У писателей: «Как поживаешь?» — «Как картошка. Если зимой не сожрут свои с улицы Воровского (за космополитизм), то весной посадят те, с площади Дзержинского (за сионизм)».

Захотели большевики уйти от власти; но нельзя же уйти так, надо иметь предлог. «Интервенцию» накликать не удалось. Решили устроить «бунт» и, чтобы поднять его, приказали перепороть всех, а сами заперлись в Кремле и ждут вестей от ГПУ. Но — тишина. «Не бунтуют?» — «Нет. Краснопресненский район перепороли, теперь хамовнические стали в очередь». Вдруг шум. «А, наконец-то!» Оказывается: «Все шло хорошо, а тут из-за того, что явилось ЦЕКУБУ* и потребовало, чтобы ему пороться вне очереди — ну а другие не пропускают».

Однажды кремлевские вожди решили уйти на покой. Чтобы суметь выйти из игры достойно, они решили спровоцировать что-то вроде революции, которая дала бы им возможность красиво уйти со сцены. Были обнародованы разного вида суровые декреты, но население подчинилось им, не показывая ни малейших признаков бунта. Наконец, Политбюро в отчаянии объявило неделю порки. Каждый из 11 миллионов членов профсоюзов вместе с семьей, должен быть публично выпорот в качестве дисциплинарной меры. Конечно, думали они, это будет причиной мятежа. Прошел первый день порки, затем второй, но никаких признаков бунта не было замечено. Наконец, на пятый день вожди с кремлевской стены заметили приближающуюся толпу. Они подумали радостно, что восстание началось. Но когда толпа подошла ближе, они разобрали надписи на лозунгах: «Через порку к социализму!», «Порите сильнее для нашей революции!» и так далее. Удрученные этим кремлевские вожди поняли, что их замысел провалился. Но вдруг [в толпе] возникло движение. Какая-то взволнованная группа прорвалась вперед. Они устремились прямо к стенам Кремля, и надежды Политбюро на народное восстание вновь воскресли. Однако эта группа подняла в воздух свой лозунг: «Мы — инженеры, в связи с необходимостью инженеров для индустриализации требуем, чтобы нас высекли вне очереди!».

Неустанно «заботясь о нуждах трудящихся» (напр. посредством нищенского жизненного уровня, чисток, лагерей), Сталин захотел однажды проверить, насколько народ стал покорным. Он объявил, что в такой-то день на Красной площади в Москве состоится «всенародное целование» его собственного зада. Пропаганда разъяснила, как именно народ должен ликовать и с каким энтузиазмом прикладываться. В назначенный день началась грандиозная демонстрация трудящихся, которые шли в стройных колоннах со знаменами, транспарантами, плакатами и портретами «величайшего». Ярко блестел на солнце зад «родного, любимого», который стоял на лобном месте в нужной позе. «Организованно», в порядке очереди, люди подходили к «отцу народов» и, облобызав гениальный зад, отходили. «Любимейший» оглядывался по сторонам: везде царили порядок, организованность, спокойствие — полная покорность. И вдруг... в двадцати шагах от «величайшего» началась какая-то заварушка — крики, ругань, скандал и свалка. Мигом вынырнули НКВДисты. Одна часть их стеною окружила «родного», а другая бросилась усмирять бунт. Сам «гениальнейший» перевернулся, присел на корточки и начал дрожать от... храбрости. Но пара ударов — и порядок восстановлен. От места свалки возвращается сияющий НКВДист. «Ишьто случылос?» — «Все в порядке, Иосиф Виссарионович, просто Академия наук хотела пролезть целовать без очереди».

Брежнев с членами Политбюро долго думал, как бы им привести страну к коммунизму. Наконец они решили, что для перехода от социализма к коммунизму необходима революция. Но как привести народ к ней? Резко повысили цены на все товары, снизили зарплату, изъяли товары из магазинов — народ терпит и молчит. Кому-то пришла в голову идея: задеть национальную гордость, обязать всех граждан СССР прибыть в Кремль для того, чтобы поцеловать Брежнева в зад. Это распоряжение напечатали в газетах. Наутро Брежнев проснулся от какого-то шума, ругани, грохота под окном. Он быстро вызвал референта и спросил: «Что там? Наверное, уже революция началась?». Референт сбегал, узнал все и докладывает: «Нет, Леонид Ильич, там собралась огромная толпа желающих выполнить ваш приказ, а Союз писателей решил влезть без очереди».

Фурцева говорит Хрущеву, показывая ему на живот: «По мясу мы Америку догнали, по молоку (показывает на грудь) немножечко отстали, а вот по шерсти (показывает на лысину) — совсем отстали».

По требованию Всесоюзного Общества Советских писателей, в типовой авторский договор Госиздата был включен следующий пункт: «Автор заранее признает ошибки в своем будущем произведении, отрекается от него и чистосердечно раскаивается в том, что написал эту возмутительную халтуру, искажающую советскую действительность и играющую на руку поджигателям войны»*.

В Союзе писателей: «Знаете, вчера еду на пятнадцатом номере. Вдруг на Самотеке входит... Данте». — «Не может быть. Пятнадцатый по Самотеке не идет».

«Знаете, Меерович, я видел сегодня в трамвае на Крещатике Карла Маркса». «Циперович, вы врете… По Крещатику трамвай не ходит».

Жена советского генерала часто позорит его на людях. Они в гостях. Он слышит смех в том углу, где жена. Отзывает ее в сторону. «Что ты опять ляпнула?» — «Ничего особенного. Майор сказал, что видел вчера в театре “Анну Каренину”. А я (исключительно чтобы поддержать разговор) сказала на это: “Я тоже вчера встретила на Моховой Анну, мы с ней славно поболтали”. Генерал хватается за голову: «Боже мой! Неужели ты не знаешь, что Моховая переименована в проспект Маркса?»

Классиков принимают в Союз советских писателей. «Я Лермонтов». — «О! Это псевдоним, конечно. А на самом деле Лермон или Лернер. Не надо нам таких». — «Мой дальний предок был шотландец». — «Шотландец? Капстрана? Только этого не хватало. Вы не приняты, товарищ. Следующий!» — «Я Пушкин». — «Хм. Стихи ничего себе. Но у матери странная девичья фамилия — Ганнибал». — «Дед матери был абиссинец, а бабушка — латышка Христина-Регина Шеберг». — «И вы хотите быть русским писателем? Зачем вам это? Вступайте в абиссинский Союз писателей. Или в латышский. У нас и так ряды засорены. Вы не приняты, товарищ. Следующий!» — «Я Гоголь». — «Пишите по-украински. У вас же есть своя республика и свой союз писателей. Не засоряйте ряды! А мы переведем. Переводчикам ведь тоже жить надо. Вы не приняты, товарищ. Следующий!» — «Я Лев Толстой». — «О, много написали. Работоспособный». — «Имею графский титул. Может быть, это вас смущает?» — «Нет, граф — это ничего, сойдет. А вот вы были женаты на некой Берг. Из немцев? Из прибалтов? Или еврейка? Вы не приняты, товарищ. Следующий!» — «Следующий по списку Блок. Он не пришел. Отец немец, фамилия немецкая. Считает, что не имеет никаких шансов пройти».

Делает отчет в Москве секретарь Тульского отделения Союза Советских писателей: «За годы, прошедшие после Великого Октября, состояние литературного дела в Туле и Тульской области улучшилось в семь раз или, иначе говоря, возросло на 600 процентов. У нас сейчас семь членов Союза! А до революции в Тульской области был всего один писатель — Лев Толстой».

Тост. Толстый ведет ишака. Тонкий идет сзади и выпрашивает: «Отдай мне ишака. У тебя их много». — «Съешь пиалу говна, тогда отдам». Тонкий ведет ишака. Толстый идет сзади. «За что отдал ишака? Ни за что». — «Как ни за что? Я же съел пиалу говна. Съешь ты, получишь ишака обратно». Толстый ведет ишака. Тонкий идет сзади и выпрашивает: «Отдай мне ишака...» Прохожий: «Что же получилось? Ты наелся говна — и ты наелся. А все осталось как было». Так выпьем же, друзья, за второй съезд советских писателей!

Художник Лактионов в своей статье в «Правде» предложил упразднить крамольные Союз писателей и Союз художников, а взамен создать Объединение советской художественной интеллигенции. В эти дни на улице Воровского говорили так: «Прощаемся в Союзе писателей. А встретимся в Совхуине?».

Советский писатель, член правления Союза писателей, лауреат всех премий, владелец шикарной квартиры, дачи и машины, поймал золотую рыбку. Та взмолилась: «Отпусти! Откуплюсь, чем только пожелаешь!». Он пожелал, чтобы выслали Солженицына. Дома ему жена говорит: «Дурачина ты, простофиля! Попросил бы лучше таланту!»

Жены писателей. «Марину, старшую, муж уже сунул в Союз писателей. Подростает Леша, сейчас будет Лешу совать». — «А нашего Петю не берут в члены Союза. Говорят, плохо пишет». — «Господи! Да зачем же вы позволили ему писать?»

Однажды в еврейской секции Союза советских писателей заговорили о том, что, мол, среди еврейских писателей нет классиков. «Как? — удивлялся один из членов секции. — А Пушкинзон? А Гогельман? А Лермонтович?»