Восточная Германия

«Go Home!» Перед таким плакатом, вывешенным в Восточной Германии, стоят два немца. «Фриц, не знаешь ты, что это значит?» — «Это по-английски написано, это значит “Уходите домой”». — «Зачем же по-английски? Ведь советские оккупанты не поймут!..»

На собрании крестьян в Восточной зоне Германии советский чиновник угрожал: «Всякий, кто не сдаст продукты по обязательным поставкам, будет выслан в Сибирь». Встал один крестьянин и совершенно серьезно заявил: «Я очень основательно знаю Сибирь по советским фильмам. Это страна с молочными реками, текущими в кисельных берегах. Жизнь там — истинно райская. И туда мы будем ссылать наших срывщиков и вредителей?! Я возмущен, я требую настоящего сурового наказания для них! Этих типов я предлагаю высылать на голод и лишения в... Западную Германию. Там, я твердо знаю из советских фильмов, сущий ад». Крестьяне с подъемом поддержали выступавшего. Советский чиновник поспешно закрыл собрание. (Вероятно, он был доволен успехом советских фильмов.)

За неделю до Рождества в Восточной Германии рабочим было объявлено, что обычные рождественские премии отменяются, так как это были лишь «подачки, оскорблявшие достоинство рабочих». На следующий же день рабочих согнали на собрание, где их призывали «отработать сверхурочно по десять часов на подарок тов. Сталину ко дню его рождения». Рабочие отказались, мотивируя так: «Мы не хотим тем же способом обидеть самого великого рабочего — Сталина».

«Будьте уверены, — предсказывал один коммунист, — что со временем люди привыкнут праздновать Рождество не 24, а 21 декабря — в день рождения Сталина». Ему ответили: «Позвольте усомниться в вашем прогнозе. Именно на долгое время людям трудно будет привыкнуть к тому, что Дед Мороз не приносит, а забирает подарки».

Проиграв войну, Гитлер совершил самоубийство. За те преступления, что он наделал, его душу не пускали в рай. Он долго стоял у райских ворот и увидел, как св. Петр пропустил в рай нищего. Гитлер переоделся в нищего и так попал в рай. Из рая он написал письмо своему другу Сталину, чтобы он знал, как сделать, чтобы все советские граждане попали в рай. В тот же день Сталин дал телеграмму Гитлеру, где было сказано: «Хорошо! Я всех своих уже сделал нищими, теперь займусь твоими».

В Германию Берия не рискнул поехать сам и послал своего доверенного сотрудника. Через некоторое время сотрудник вернулся в СССР и доложил о результатах своей поездки. «10% относится к нам неблагожелательно», — сказал он. «Я ожидал худшего, — улыбнулся Берия. — Что вы можете сказать об остальных 90%?» — «Они нас ненавидят!» — «Не может быть! — вскричал глава государственной безопасности. — Чем вы это можете доказать?» — «Чем? Хотя бы таким примером. Я подошел к одному немецкому бюргеру и в откровенном разговоре сообщил ему, что мой брат получил пять лет концентрационных лагерей за то, что скептически отозвался о политике правительства Гротеволя». — «Ну это еще ничего, — отозвался он. — Меня за мое мнение непременно повесили бы!»

В советском лагере для пленных немцев пастору, также пленному, иногда разрешали говорить проповедь, если политцензура пропускала предварительно написанный текст проповеди. Однажды пастор выбрал текст из послания св. Павла (по-немецки Paulus) к римлянам. Политрук заорал: «Провокация! Вражеская пропаганда! Что Паулюс может писать фашистам?!» — и бросил текст в корзинку. Через несколько дней пастора строго отчитали в политчасти, чтобы он не смел «выкидывать таких штучек в будущем». Фельдмаршала фон Паулюса основательно допросили в его лагере о его письме к римским фашистам. Свое авторство Паулюс отрицал.

Во дворе одного из «народных» заводов Восточной Германии стояла доска с такой надписью: «Если понадобится, мы вступим в ряды славной Красной Армии и будем защищать свободу. Руководство Профсоюзов». На следующий день внизу появилась приписка: «Скатертью дорога. Коллектив рабочих завода».

Одного немца из Восточной зоны спросили: «Положим, что СЕД* могла бы весь свой пропагандный аппарат и нажим направить на Западную Германию. Сколько, по вашему, времени потребовалось бы для того, чтобы, скажем, четверть населения Западной Германии склонить к коммунизму?». Немец ответил: «Право не знаю. У нас СЕД существует всего еще пять лет…»

В школе в Лейпциге учитель политграмоты спрашивает детей: «Какая у нас самая крупная партия?». Дети, хором: «SED!» — «А как велика она?» — «Метр пятьдесят сантиметров», — быстро отвечает один малыш. «Откуда ты это знаешь?» — «От папы. Он ростом метр семьдесят и всегда говорит, что СЕД ему стоит по самое горло».

На одном закрытом заседании Политбюро СЕД обсуждался вопрос о «национальной программе борьбы национального конгресса национального фронта Демократической Германии». Один из участников заседания задал вопрос, почему лозунги и названия в коммунистических программах борьбы всегда сформулированы таким корявым языком. Ульбрихт улыбнулся: «Товарищ, это вам только так кажется в переводе. В оригинале они звучат прекрасно».

Три немецкие девушки встречаются на улице в Мюнхене. На обычные взаимные вопросы «как поживаешь» первая ответила: «Изучаю английский язык, выхожу замуж за американца и уезжаю в Америку». Вторая сказала: «А я занимаюсь французским, у меня есть планы уехать во Францию». Третья: «А я остаюсь здесь — изучаю русский...».

Один западногерманский коммунист ехал по Советской зоне. Своей глуховатой соседке-старушке он постарался расписать ужасы жизни в капиталистической Западной Германии. «У нас на Западе все страшно дорого: 20 марок стоит пара туфель». — «Что? Туфель? У нас тоже были раньше туфли...» — «По карточкам получаем иногда маргарин», — продолжал «разъяснять» коммунист. «Маргарин? Да, у нас тоже был раньше». — «А рабочие устраивают забастовки». — «Забастовки? Да, у нас тоже были раньше». Коммунист рассердился: «Слушайте, мамаша. Вы смеетесь надо мной, что ли? Я ведь коммунист!» — «Коммунист? Да, да, у нас тоже были раньше…»

Министерство просвещения ГДР испросило дополнительные фонды на детские сады. Одновременно министерство внутренних дел испросило дополнительные фонды на тюрьмы. Отто Гротеволь хотел по мере возможности удовлетворить оба ходатайства, но Вальтер Ульбрихт настоял на удовлетворении только просьбы министерства внутренних дел, зато в полной мере. «Почему все-таки вы ничего не хотите ассигновать на детские сады? — спросил Гротеволь. «Стоит ли беспокоиться о них нам с вами? Ведь мы уже в них не попадем», — ответил Ульбрихт.

Пастор, исповедав умиравшую старуху, спрашивает про ее последнее желание. Старуха: «Хочу, чтобы мне на одной груди вытатуировали Пика, а на другой Гротеволя». — «Ты рехнулась, бабушка...» — «Нет, отец, хочу хоть перед смертью видеть их висящими...»

В ряде анекдотов высмеивается безрассудное, рабское преклонение партийных активистов перед своими вождями. B одном из таких анекдотов показана партийно экзальтированная жена коммуниста, глупость которой дошла до того, что она вытатуировала на своих бедрах портреты Пика и Гротеволя.

Одну тюрьму в Восточной Германии должен был сматривать Пик. Заключенные сидели в рабочей камере и мирно клеили мешочки, когда надзиратель неожиданно объявил: «Завтра прибудет Вильгельм Пик!». Один из заключенных: «Я всегда думал, что он плохо кончит».