Украина и украинцы

На конкурсе «Песня года» третье место заняла песня «На недельку, до второго», второе — «Все бегут, бегут, бегут, бегут, а он все светит», первое — «Улетай, туча!» Ну, а гран-при получил хор имени Веревки за песню «Не вей, ветер, с Украины... »*

«И одной пяди* чужой земли не хотим». А потом... Западную Белоруссию и Западную Украину при случае подцепили. Финляндии предъявили территориальные претензии, вели войну, кое-что урвали. Латвию, Литву, Эстонию прихватили. Молдавию прикарманили. Как же так?» — «Зачем нам одна пядь? Одну пядь не берем, правильно сказано. Берем тысячами квадратных километров».

Весна 1945 года. Гитлер почувствовал, что ветер изменился и государственная касса совершенно пуста. В этой безнадежной ситуации он приказывает, чтобы к нему привели банкира-еврея, которого он бросил в концентрационный лагерь. Когда банкир предстал перед ним, Гитлер предложил ему заключить сделку: «Я ненавижу евреев, но мне нужны деньги. Я знаю, что у тебя где-то в Германии спрятана значительная сумма денег. Ты мне их отдашь, а я спасу твою жизнь, дам тебе самолет и ты улетишь в Англию». — «Сделка состоялась, мой фюрер», — говорит банкир. «Прекрасно, — отвечает Гитлер, — я дам тебе расписку». — «Нет, не стоит утруждаться». — «Как? Ты, еврей, и доверяешь Гитлеру?» — «Так точно, мой фюрер. Вы почти все вернули... Украину, Польшу, Бельгию. Вы обязательно вернете и мои деньги».

Чиновник Министерства иностранных дел докладывает Сталину о разногласиях с западными демократиями. Возмущенный диктатор замечает: «Я сделал все возможное, я протянул им свою руку, чего же они ждут?» — «Они ждут, когда вы протянете ноги».

Американские солдаты окружили группу вьетнамцев и кричат в мегафон: «Эй вы, косоглазые, сдавайтесь!». — «Да дэ ж це видано, щоб добри вьетнамски хлопци живьем сдавались! Гнатюк, заряжай!»

Некий русский человек часто получал из Израиля посылки с богатыми подарками. Однажды его вызвали из КГБ и спросили: «Какие у вас, русского, могут быть связи с Израилем? Кто присылает вам оттуда посылки?» — «Видите ли, дело в том, что в годы оккупации на Украине я прятал в погребе трех еврейских детей, спасшихся от расстрела. Теперь они все выросли, уехали в Израиль и присылают мне подарки». — «Мы вас понимаем, но все-таки считаем ваше поведение непатриотичным. У вас очень скверные связи. Вы бы хоть о своем будущем подумали, о ваших детях». — «Вот я и думаю. Сейчас у меня в погребе прячутся четыре китайца».

Рыков спрашивает Петровского: «Ты хочешь, чтобы я тебе на украинизацию деньги давал. Да ведь и языка-то такого не существует». Петровский: «Нет, существует». Рыков: «Какое там существует! Ну, например, как будет по-украински — голова?» П.: «Голова». Р.: «Губы?» П.: «Губы». Р.: «Зубы?». П.: (уныло) «Зубы». Р.: «Рот?». П.: «Рот». Р.: «Рука?». П.: «Рука». Р.: «Нога?». П.: «Нога». Р.: «Жопа?». П. (торжествующе): «Срака!!!». Р.: «И ты хочешь, чтобы я на эту самую сраку тебе полтора миллиона отпустил?!».

«Украинизируют» одну киевскую больницу. Проверяют знания учеников, проводя с каждым разъяснительную беседу — расспрашивают, где работает, с кем имеет дело, чтобы убедить в необходимости знания украинского языка. Приходит на проверку один из служащих, язык знает плохо. И начал преподаватель его корить: «Как вам не стыдно! Ведь бывают же у вас люди, которые не знают другого языка, кроме украинского, как же вы с ними будете разговаривать?». — «Так они ничего не говорят». — «Как так не говорят? — не понимает преподаватель. — Где вы работаете?» — «В мертвецкой... Им что ни говори, все равно не поймут».

На проверке по украинизации спрашивают еврея, как по-украински месяцы. «Сичень, лютый», — бодро начинает он, доходит до последнего месяца и останавливается — забыл. Какая-то его сотрудница, чтобы помочь, показывает себе на груди — «грудень» то есть. «Сисень!» — радостно догадался вопрошаемый.

Когда украинский народ отстоял перед большевистской Москвой право на свой государственный язык, везде по городам стала внедряться так называемая украинизация. Но поскольку Москва поддерживала сопротивление русского мещанства и малороссов, то украинизация носила преимущественно внешний характер — перерисовывались на украинский язык вывески, заводили украинское делопроизводство. В этой связи случались курьезы в переписке и на вывесках. В Одессе, например, одна мастерская по ремонту примусов выставила вывеску, где был нарисован примус и надпись: «Примусова праця». Или на пекарне было написано: «Палкі буликі». На обертках конфет значилось: «Цукерки від жаги». Кустарная мастерская переименовала вывеску на — «Чагарна майстерня».

Пожилая русская дама говорит киевскому профессору: «Как, профессор, вам не стыдно воспитывать вашу дочку на таком языке [украинском]! Что за имя вы ей придумали: “Леся!”» — «Но это совсем просто, мадам! “Леся” значит — Ленин, Сталин, и я».

Другой русский попал не в мясную лавку, а в магазин мелких домашних вещей. Купил две машинки для помола кофе. Вышел на улицу, присел, и начал крутить за ворот. Крутит, крутит и говорит сам себе: «Да, отличная техника, а культуры нет!»*.

После «освобождения» Галичины поехал селянин лошадьми в город купить колесную мазь, потому что в кооперативе не было. Ходил, ходил — не купил, тоже не было. Едет домой назад. Колеса скрипят, скрипят, а дядька только сплевывает. В конце концов не выдержал. Слез. Нашел свежий коровий помет и начал мазать. Откуда ни возьмись советский агитатор. «Фу! Как это можно?! Советская власть и…» — «Отстань! — говорит селянин, — какая власть, такая мазь!»