Автономные республики

Тост номенклатурного товарища. «Я пью за тебя, дорогой, не потому, что ты первый секретарь, — я ведь тоже не из последних. И не потому, что у тебя квартира из семи комнат и двухэтажная дача, — моя семья, кстати, тоже не в шалаше живет. И не потому, что у тебя красавица-жена и красавица-секретарша, — я и сам не онанизмом занимаюсь. И не потому, что у тебя “Волга” и “Победа”, я лично, как ты знаешь, не пешком хожу. А пью я за тебя потому, что ты настоящий кристально чистый коммунист».

Пир в разгаре. Собрались самые преданные друзья, поздравляют первого секретаря обкома: «Дорогой наш! Мы не будем пить за то, что ты имеешь три дачи, два дома, четыре квартиры. Благодаря твоей родительской заботе мы также не под открытым небом живем. Мы не будем пить за то, что ты имеешь две “Волги”, “Жигули” и “Москвич”. Мы также не пешком ходим. Мы не будем пить за то, что у тебя есть две любовницы. Мы тоже не холостякуем. Мы не будем пить за то, что ты пять лет возглавлял нашу областную партийную организацию, не имея партбилета. Мы во время гуляний и профсоюзные документы потеряли. А выпьем за то, чтобы ты и дальше оставался таким же честным и преданным коммунистом».

Не за то я тебя люблю, что у тебя «Волга», — сами не пешком ходим; не за то, что ты умел брать и дом построил, — у самих крыша над головой; не за то, что ты жидов не любишь, — кто их любит? А за то, что ты наш простой советский человек!

«Гиви, я поднимаю этот тост не за то, что у тебя две плантации лимонов и одна плантация апельсинов, я сам не корки ем; я поднимаю этот тост не зато, что у тебя две “Волги” и один “Жигуль”, я тоже не на ишаках езжу; Гиви, я поднимаю этот тост не за то, что у тебя две жены, три любовницы, я сам не с козами сплю, а за то, что ты, не будучи членом партии, пятнадцать лет руководишь нашей партийной организацией».

Житель Западной Украины* вступает в партию. Его спрашивают: «Вы себе представляете, что такое коммунизм, построение которого является нашей задачей?» — «Та це таке гарне життя, коли усiм так добре буде жита... Ну, як було при Полыщi».

В понедельник мы встретились в бюро пропусков дома, о котором давно бытует анекдот-загадка. «Какой самый высокий дом в Риге?» — спрашивает один другого. Тот перечисляет все высокие дома, церкви, и все невпопад. Сжалившись над ним, на усиленные просьбы правильного ответа первый ему и отвечает: «Самое высокое здание в Риге — дом, где расположен КГБ. Из него даже Колыма видна!».

«Из какого здания в Москве наилучший обзор?» — «Есть одно здание на площади Дзержинского, оттуда просматривается Сибирь до самой Колымы».

«Какое самое высокое здание в Ленинграде?» — «Большой Дом на Литейном: с него всю Колыму видно».

Гид ведет иностранцев по Ленинграду: «Этот дом построен за два года». — «У нас такой строят за два месяца». — «Этот — за пять недель». — «У нас такой строят за десять дней». Покосившийся барак. Общежитие для чернорабочих. «Этот — за неделю». — «У нас таких вообще не строят». Проходят мимо Исакиевского собора. Гид решил во что бы то ни стало взять реванш. «Что это за дом?» Изображает крайнее удивление. «Первый раз вижу. Вчера его тут не было».

Гид ведет иностранцев по Ленинграду: «Этот дом построен за два года». — «У нас такой строят за два месяца». — «Этот — за пять недель». — «У нас такой строят за десять дней». Покосившийся барак. Общежитие для чернорабочих. «Этот — за неделю». — «У нас таких вообще не строят». Проходят мимо Исакиевского собора. Гид решил во что бы то ни стало взять реванш. «Что это за дом?» Изображает крайнее удивление. «Первый раз вижу. Вчера его тут не было».

В самом центре стоит огромный монстр — Харьковский оперный театр. Этот «архитектурный шедевр» строили лет двадцать. И вот едут по городу зарубежные гости, знакомятся с красотами Харькова, которых здесь хватает, проезжают мимо огромной стройки. «Что это за сооружение?» Водитель пытается объяснить: «Это гордость харьковчан, оперный театр. Его уже лет пятнадцать строят и никак не достроят». На следующий день приветливого водителя вызывают в местную «Лубянку». «Если ты когда-нибудь скажешь что-нибудь подобное, будешь сидеть ровно столько, сколько, как ты говоришь, строится этот театр». Проходит несколько дней. Этот же парень везет уже других иностранцев по городу. Проезжает по центру. Опять тот же вопрос. Парень не растерялся. — «Только вчера здесь проезжал, и ничего на этом месте не было».

Чиновник Министерства иностранных дел докладывает Сталину о разногласиях с западными демократиями. Возмущенный диктатор замечает: «Я сделал все возможное, я протянул им свою руку, чего же они ждут?» — «Они ждут, когда вы протянете ноги».

Рыков спрашивает Петровского: «Ты хочешь, чтобы я тебе на украинизацию деньги давал. Да ведь и языка-то такого не существует». Петровский: «Нет, существует». Рыков: «Какое там существует! Ну, например, как будет по-украински — голова?» П.: «Голова». Р.: «Губы?» П.: «Губы». Р.: «Зубы?». П.: (уныло) «Зубы». Р.: «Рот?». П.: «Рот». Р.: «Рука?». П.: «Рука». Р.: «Нога?». П.: «Нога». Р.: «Жопа?». П. (торжествующе): «Срака!!!». Р.: «И ты хочешь, чтобы я на эту самую сраку тебе полтора миллиона отпустил?!».

«Украинизируют» одну киевскую больницу. Проверяют знания учеников, проводя с каждым разъяснительную беседу — расспрашивают, где работает, с кем имеет дело, чтобы убедить в необходимости знания украинского языка. Приходит на проверку один из служащих, язык знает плохо. И начал преподаватель его корить: «Как вам не стыдно! Ведь бывают же у вас люди, которые не знают другого языка, кроме украинского, как же вы с ними будете разговаривать?». — «Так они ничего не говорят». — «Как так не говорят? — не понимает преподаватель. — Где вы работаете?» — «В мертвецкой... Им что ни говори, все равно не поймут».

На проверке по украинизации спрашивают еврея, как по-украински месяцы. «Сичень, лютый», — бодро начинает он, доходит до последнего месяца и останавливается — забыл. Какая-то его сотрудница, чтобы помочь, показывает себе на груди — «грудень» то есть. «Сисень!» — радостно догадался вопрошаемый.

Когда украинский народ отстоял перед большевистской Москвой право на свой государственный язык, везде по городам стала внедряться так называемая украинизация. Но поскольку Москва поддерживала сопротивление русского мещанства и малороссов, то украинизация носила преимущественно внешний характер — перерисовывались на украинский язык вывески, заводили украинское делопроизводство. В этой связи случались курьезы в переписке и на вывесках. В Одессе, например, одна мастерская по ремонту примусов выставила вывеску, где был нарисован примус и надпись: «Примусова праця». Или на пекарне было написано: «Палкі буликі». На обертках конфет значилось: «Цукерки від жаги». Кустарная мастерская переименовала вывеску на — «Чагарна майстерня».

Пожилая русская дама говорит киевскому профессору: «Как, профессор, вам не стыдно воспитывать вашу дочку на таком языке [украинском]! Что за имя вы ей придумали: “Леся!”» — «Но это совсем просто, мадам! “Леся” значит — Ленин, Сталин, и я».

Другой русский попал не в мясную лавку, а в магазин мелких домашних вещей. Купил две машинки для помола кофе. Вышел на улицу, присел, и начал крутить за ворот. Крутит, крутит и говорит сам себе: «Да, отличная техника, а культуры нет!»*.

После «освобождения» Галичины поехал селянин лошадьми в город купить колесную мазь, потому что в кооперативе не было. Ходил, ходил — не купил, тоже не было. Едет домой назад. Колеса скрипят, скрипят, а дядька только сплевывает. В конце концов не выдержал. Слез. Нашел свежий коровий помет и начал мазать. Откуда ни возьмись советский агитатор. «Фу! Как это можно?! Советская власть и…» — «Отстань! — говорит селянин, — какая власть, такая мазь!»

В Харькове напротив дома НКВД строился оперный театр. При допросах арестованных следователь охотно показывал в окно пальцем на новостройку и кричал: «Вон строится опера, а ты пока сидишь в драме, которая для тебя может легко обернуться в трагедию!».

Во время празднеств по поводу трехсотлетия воссоединения Украины с Россией появился Богдан Хмельницкий и заявил: «Триста лет назад я объединил Украину с Россией. Это было большой политической ошибкой. Украина должна получить независимость! И немедленно!». На него закричали: «Вы сошли с ума!». — «Да, — ответил Богдан Хмельницкий. — Я сошел с ума еще тогда».