Петька (Петр Семенович Исаев) (1890-е — 1919)

Петька изучает древнюю историю. «Василий Иванович, как это понимать: “Патриции пригласили гетер и устроили оргию”? Что такое “оргия”?» — «Да пьянка». — «А кто такие гетеры?» — «Проститутки». — «А патриции кто такие?» — «А это, Петька, опечатка. Не патриции, а партийцы».

Скачет Петька во весь дух на своем боевом коне через село. Животное — в мыле, Петька — тоже. Вышел на дорогу мужик — затоптал мужика. Вышла баба — охнуть не успела, затоптал бабу. Красноармеец на пути зазевался — рубанул красноармейца шашкой. На штабном крыльце часовой помешал — и того рубанул. Вбегает в штаб — и сразу к Чапаю: «Василий Иванович! Василий Иванович! Дорогой ты мой! Я сейчас в городе — ЛЕНИНА ВИДЕЛ!».

Перед пионерами выступает Буденный: «Выезжаю я однажды на белом коне. Гляжу налево — еб твою мать! Гляжу направо — еб твою мать!». Школьники, восхищенно: «Во, бля, память!».

Колхозник ездил в Москву, видел салют. Просят его об этом рассказать. «Сначала... сначала ну ни фуя. А потом, потом... хлоп твою мать! Опять ни фуя. А потом...» — И так очень долго. Колхозники довольны. «Хорошо Тимофей все рассказал. Как будто сами побывали».

Чапаев вернулся из Парижа. «Петька, был я на Эйфелевой башне... Направо посмотришь — так твою мать! Налево посмотришь — мать твою так!» — «Ну и память у тебя, Василий Иванович!»

Возвращается Ваня из Парижа, сажает свою Машку за стол: «Ну, Мань, Париж — это полный п[издец]! На Фефелеву башню забираюсь — Мань, [еб] твою, мать! Налево посмотришь — [еб] твою мать! Мань! Направо глянешь — Мань, твою мать!.. Вперед, назад — [еб], Мань, твою мать!.. Ты чего плачешь-то, Мань?» — «Красотища какая!»

Встретились два давнишних приятеля. «Ты чем занимаешься?» — спрашивает один. «Я пишу оперу». — «Молодец! Я знал, что ты выбьешься в люди, станешь большим и интеллигентным человеком. Слушай, а меня ты можешь прославить? Что-нибудь написать?» — «Могу. Опер велел про всех писать».

1) В школе. Мальчик-еврей. «Кто написал “Евгения Онегина”?» — «Ей-богу, не я». 2) Отец: «Нельзя же так придираться к дитю, а может быть это в самом не он?». 3) Мать: «Саша, ты портишь мальчику все положение в школе, надо было сказать: “Да, это он написал «Евгения Онегина», но, честное слово, он больше не будет”. 4) Педагогический совет. Рабочий-шеф (сидит, сидит, ничего не понимает): «В чем дело? Кто его отец? Кустарь? Он написал!»*. 5) Отец пошел в ГПУ с жалобой, что учитель — юдофоб и травит его сына. Учителя вызвали. Он смеялся сначала, но на четвертый день сидения подписал бумагу: «Считаю свое поведение наглой выходкой звериного классового врага и признаю, что “Евгения Онегина” написал я сам». 6) В литературных кулуарах. А. Жаров (с интересом): «Скажите, неужели так и не удалось наконец выяснить, кто же написал “Евгения Онегина”?».

Над «признаниями» в Москве откровенно издеваются. Успехом пользуются рассказы вроде того, что Алексей Толстой, после ареста и допросов, признал, что написал «Гамлета», и т. д.

В школе учитель, заметив бездельника, обращается к нему: «Ты все лодырничаешь, скажи-ка мне, кто написал “Гайдамаки”*?» — «Не я, товарищ учитель, ей-богу не я...» — «Дурень! Вон из класса и пришли ко мне отца». На следующий день приходит отец. Учитель жалуется ему, что мальчишка — лентяй, не учится и не слушается. На вопрос, кто написал «Гайдамаки», отвечает: «Не я, товарищ учитель, не я». Такого ученика выгнать надо. Отец примирительно: «Товарищ учитель, а может быть и правда не он написал...». Учитель вызывает мать мальчика и рассказывает ей то же самое. Мать выслушала и отвечает: «Товарищ учитель, а может и правда не он написал такое... А кроме того, он же маленький...». Учитель рассвирепел и выбежал из школы. На улице встречает священника. «Так и так, отец Онуфрий, мальчишка ленится, не учится. Спрашиваю, кто написал “Гайдамаки”, отвечает “не я”. Вызываю отца, рассказываю ему ему, а он тоже считает, что не сын написал, мать — тоже». «А скажите пожалуйста — сказал отец Григорий, — ученик тот православный или иудей?» — «Иудей, отец Григорий, иудей». — «Ну, тогда “Гайдамаки” написал наверняка он». После занятий учитель встретил на улице знакомого следователя НКВД и рассказал ему всю историю. «Мальчишка ленится, не учится. Спрашиваю, кто написал “Гайдамаки”, отвечает “не я”. Рассказываю отцу, тот — не сын написал, матери — то же самое. Священнику — тот говорит, что раз иудей, значит точно он написал». — «Любопытная история», — задумчиво говорит следователь. Через неделю они снова встретились, и следователь говорит учителю: «Я же сказал, что это любопытная история. Арестованы все четверо — ученик, его отец, мать и священик. Все сознались что вчетвером написали “Гайдамаки”».

Новый школьный учитель задает в восьмом классе вопрос: «Кто взял Бастилию?» Никто не знает. Он в ужасе рассказывает об этом директору. Тот: «А что, очень нужная вещь? Не беспокойтесь, они ребята ничего, в конце концов отдадут». Учитель в еще большем расстройстве рассказывает об этом завучу. Завуч: «В каком восьмом? “Б”? Эти не отдадут».

«Петька, кто взял Бастилию? Мне к политучебе готовиться надо…» — «Вот так вы всегда, Василий Иванович, у кого что пропадает — сразу Петька…» — «Ну ладно, ладно, передай по ротам: кто взял, чтоб завтра на место поклали».

«Петька! Что такое гласность?» — «А вот, Василий Иванович, скажу я про тебя на митинге, что ты дурак и бабник. И ничего мне за это не будет». — «Это точно, Петька. Ничего тебе за это не будет. Ни коня, ни нагана, ни сапог».

Офицер спрашивает солдата, рослого детину с тупым выражением лица: <…> «Кто был Сократ?» — «Жеребец нашего командира». — «Дурак — это был философ». — «Никак нет. В бригаде Философ был жеребец 2-го эскадрона»*.

Петька провалился на экзаменах в Военную академию. Василий Иванович: «Что ж ты, Петька, дивизию осрамил?» — «Понимаешь, спросили, кто такой Ньютон, а я сказал, что жеребец из третьего эскадрона...» — «Ну и правильно, что тебя погнали: Ньютона я еще летом во второй эскадрон передал!»

Академик Лысенко демонстрировал аудитории результаты своих работ по изучению слуха у блохи. Он посадил блоху на правую руку и скомандовал: «Прыгать на левую!». Блоха перепрыгнула на его левую руку. Он скомандовал снова: «Прыгать на правую!». Блоха опять послушно перепрыгнула. Затем ученый осторожно оторвал задние ноги у блохи и скомандовал опять: «Прыгать на левую». Но блоха не пошевелилась. Он переложил блоху в другую руку и скомандовал: «Прыгать на правую», но и это не помогло. «Можно считать диалектически научно доказанным, — сказал великий ученый, — что блоха вместе с ногами теряет слух».

Василий Иванович ставит опыт. Взял зайца, оторвал ему ногу. «Ну, теперь ползи, заяц. (Заяц ползет.) Пиши, Петька: ползет. (Оторвал вторую ногу.) Ну, теперь ползи, заяц! (Заяц ползет.) Пиши, Петька: ползет. (Оторвал третью ногу.) Ну, теперь ползи, заяц. (Заяц ползет.) Пиши, Петька: ползет. (Оторвал четвертую ногу.) Ну, теперь ползи, заяц. (Заяц не ползет.) Пиши, Петька: оглох».

Чапаев учит Петьку бросать ручную гранату. «Вот тут кольцо. Как дернешь, граната зашипит. Тогда и бросай. (Отходит в сторону.) Ну, тяни за кольцо!» — «Шипит!» — «Бросай!!!» — «Лови, Василий Иванович!»

Чапаева с Петькой направили в Африку для культурной помощи слаборазвитым странам. Приезжает комиссия ЦК проверять их работу. Они видят Чапаева в развевающейся бурке, скачущего на коне вдоль берега реки Лимпопо и буксирующего на канате негра на водных лыжах, скользящего по реке. Комиссия довольна. Она двигается дальше и встречает Петьку, который запряг в плуг двух негров и пашет. Комиссия возмущена. «И это вы называете культурной помощью? Берите пример с товарища Чапаева, катающего негра!..» — «Не, это Василий Иванович крокодила на живца ловит!»

Чапаев приказал Петьке сварить зайца. «Где я его возьму, Василий Иванович? Здесь зайцы не водятся». — «Это приказ, Петька! Я часок сосну, а когда встану, чтоб была зайчатина». Просыпается Чапаев и слышит мясной запах. Видит — Петька у котла шурует: «Петька, ты молодец! Расскажи, где ты его достал?». — «Взял я винтовку, вышел на крыльцо, бежит заяц. Я в него бабах! Он и мяукнуть не успел».

«Вот кончится война, Петька, — говорит Василий Иванович, — мы здесь консерваторию построим, и там будет консерватория, и вон там будет...» — «Василий Иванович, да зачем так много консерваторий-то?» — «Знаешь, Петька, консервы какие вкусные бывают?»

Петька увидел Чапаева копающим яму. «Василий Иванович, для чего ты яму копаешь?» — «Фурманов предложил мне в партию вступать. Нужна фотокарточка погрудная». — «Погрудная? А чего ж ты так глубоко копаешь?» — «Так я ж на коне сниматься хочу».

Чапаев решил помочь Вьетнаму. «Петька, достань самолет!» Петька достал только мотор. Приделали мотор к забору, полетели. Вдруг «фантомы» — один, другой, третий... «Василий Иваныч, да рубани его шашкой, надоело ворота открывать!»

Чапаев и Петька прыгнули с парашютом. До земли — триста метров. Петька кричит: «Василь Иваныч, открывай парашют-то! Хватит затяжным!» — «Успеем, Петька!» Осталось сто метров. «Василь Иваныч! Открывай парашют!» — «Погодь, Петька, успеем». — «Василь Иваныч, три метра осталось!» — «Ну, с трех-то мы и так спрыгнем, без парашюта».

Прибегает Петька к Василию Ивановичу — «Василий Иванович, отгадай загадку: два конца, два кольца, посередине гвоздик». — «Жопа, Петька. — «Дурак ты, Василий Иванович! Это ножницы. Ну, отгадай еще одну загадку: без окон, без дверей полна горница людей». — «Жопа, Петька». — «Дурак ты, Василий Иванович. Это огурец». Понравились эти загадки Василию Ивановичу, и пошел он к Фурманову. «Фурманов, хочешь загадку?» — «Ну, давай». — «Без окон, без дверей полна жопа огурцов». — «Это хуйня какая-то, Василий Иванович!» — «Вот и я говорю — хуйня, а Петька говорит — ножницы».