Репрессии и реабилитация

Менжинский (ГПУ) упрекает Куйбышева в слабых достижениях в области хозяйства. Куйбышев объясняет неуспех: кабы у меня было столько инженеров, сколько у тебя (намек на истребление и заключение всяких «спецов»).

1) В школе. Мальчик-еврей. «Кто написал “Евгения Онегина”?» — «Ей-богу, не я». 2) Отец: «Нельзя же так придираться к дитю, а может быть это в самом не он?». 3) Мать: «Саша, ты портишь мальчику все положение в школе, надо было сказать: “Да, это он написал «Евгения Онегина», но, честное слово, он больше не будет”. 4) Педагогический совет. Рабочий-шеф (сидит, сидит, ничего не понимает): «В чем дело? Кто его отец? Кустарь? Он написал!»*. 5) Отец пошел в ГПУ с жалобой, что учитель — юдофоб и травит его сына. Учителя вызвали. Он смеялся сначала, но на четвертый день сидения подписал бумагу: «Считаю свое поведение наглой выходкой звериного классового врага и признаю, что “Евгения Онегина” написал я сам». 6) В литературных кулуарах. А. Жаров (с интересом): «Скажите, неужели так и не удалось наконец выяснить, кто же написал “Евгения Онегина”?».

Над «признаниями» в Москве откровенно издеваются. Успехом пользуются рассказы вроде того, что Алексей Толстой, после ареста и допросов, признал, что написал «Гамлета», и т. д.

В школе учитель, заметив бездельника, обращается к нему: «Ты все лодырничаешь, скажи-ка мне, кто написал “Гайдамаки”*?» — «Не я, товарищ учитель, ей-богу не я...» — «Дурень! Вон из класса и пришли ко мне отца». На следующий день приходит отец. Учитель жалуется ему, что мальчишка — лентяй, не учится и не слушается. На вопрос, кто написал «Гайдамаки», отвечает: «Не я, товарищ учитель, не я». Такого ученика выгнать надо. Отец примирительно: «Товарищ учитель, а может быть и правда не он написал...». Учитель вызывает мать мальчика и рассказывает ей то же самое. Мать выслушала и отвечает: «Товарищ учитель, а может и правда не он написал такое... А кроме того, он же маленький...». Учитель рассвирепел и выбежал из школы. На улице встречает священника. «Так и так, отец Онуфрий, мальчишка ленится, не учится. Спрашиваю, кто написал “Гайдамаки”, отвечает “не я”. Вызываю отца, рассказываю ему ему, а он тоже считает, что не сын написал, мать — тоже». «А скажите пожалуйста — сказал отец Григорий, — ученик тот православный или иудей?» — «Иудей, отец Григорий, иудей». — «Ну, тогда “Гайдамаки” написал наверняка он». После занятий учитель встретил на улице знакомого следователя НКВД и рассказал ему всю историю. «Мальчишка ленится, не учится. Спрашиваю, кто написал “Гайдамаки”, отвечает “не я”. Рассказываю отцу, тот — не сын написал, матери — то же самое. Священнику — тот говорит, что раз иудей, значит точно он написал». — «Любопытная история», — задумчиво говорит следователь. Через неделю они снова встретились, и следователь говорит учителю: «Я же сказал, что это любопытная история. Арестованы все четверо — ученик, его отец, мать и священик. Все сознались что вчетвером написали “Гайдамаки”».

Новый школьный учитель задает в восьмом классе вопрос: «Кто взял Бастилию?» Никто не знает. Он в ужасе рассказывает об этом директору. Тот: «А что, очень нужная вещь? Не беспокойтесь, они ребята ничего, в конце концов отдадут». Учитель в еще большем расстройстве рассказывает об этом завучу. Завуч: «В каком восьмом? “Б”? Эти не отдадут».

«Петька, кто взял Бастилию? Мне к политучебе готовиться надо…» — «Вот так вы всегда, Василий Иванович, у кого что пропадает — сразу Петька…» — «Ну ладно, ладно, передай по ротам: кто взял, чтоб завтра на место поклали».

С девятилетними детьми читают о саранче, сусликах, других вредителях. По окончании чтения учительница спрашивает: «Ну, ребята, так кто же наши главные вредители?» — «Поп, кулак», — хором отвечают дети.

C той же группой учительница прорабатывает тему о необходимости расстрела Рамзина и К. Затем «резолюция» и вопрос: «Кто за расстрел, поднимите руки». Поднимают все, кроме двух. Смущенная учительница: «Ребята, а вы что же?». Один мальчик наивно отвечает: «А я не хочу, чтобы расстреливали», — на что его сосед не менее наивно сообщает: «Мария Александровна, они новенькие, они не знают, что поднимать руку обязательно».

В камере: «За что сидите?» — «За одну-две буквы. Вот что решает судьбу человека». — «Обьясните». — «Меня спросили: “Вы не член Компартии?” А мне послышалось: “Вы не член Промпартии?*” Знаете, атисоветская вредительская организация спецов... Я возмутился. “Как вы смеете! Такая гнусная партия. А я честный человек”. Ну, и замели. А вы?» — «А я за одну-две цифры. Подчистил в ведомости. Работал кассиром».

Привели в ЧК арестованного: «Не наш человек. Определенно контрик». — «А что он сказал?» — «Да ничего. Он глухонемой. Но плевался с таким видом...»

Арестовали человека по подозрению в опасных идеях. Привели в НКВД. «Что он говорил?» — «Да ничего». — «А в чем дело?» — «Да в том, что он ничего не говорил!»

По донесению агента НКВД арестовали рабочего ХТЗ* Александра Бойко. На допросе следователь спрашивает: «Ты снял портрет Сталина?» — «Да, я сделал это по воле жены». — «Так, значит и жена твоя принимала участие в этой контрреволюции?» — «Получается, что так... Она белила хату и попросила меня снять портрет. Вот и все».

«Вы слыхали? Кольцов, оказывается, шпион Венесуэлы. Бабель тоже. Клычков тоже. Орешин тоже. Кириллов тоже. Пильняк тоже. Корнилов тоже». — «Какая, однако, блестящая постановка дела у этой Венесуэлы!»

Глухая ночь. К квартире московского нэпмана подкатил автомобиль. Какие-то люди ломятся в дверь и обрывают звонки. В квартире смятение, жильцы мечутся, как крысы в мышеловке, прячут книги, сжигают письма, выбрасывают за окно деньги, суют под диваны «излишки». И вдруг голос за дверью: «Да вы не бойтесь: мы не с обыском — мы грабить пришли».

Отчего люди счастливы. Пришел немец домой. Жена подала ему отбивную и пиво. Он поужинал, лег с женой в постель и был счастлив. Пришел домой англичанин. Жена принесла ему ужин. Потом он вышел погулять с собакой. После его возвращения они пошли спать. И были счастливы. Пришел домой француз и не застал жену дома. Он взял бутылку шампанского и поехал к любовнице. И был счастлив. Пришли поздно вечером домой с работы русский и его жена. Задержались на собрании, где громили очередных «врагов народа» и все единогласно требовали для них расстрела. Успели поругаться и легли спиной друг к другу. Заполночь стук в дверь. «Кто там?» — «НКВД! Открывайте». Вошли. «Петров? Вы арестованы. Вот постановление об аресте и обыске». — «П-простите, я Иванов! Петровы живут этажом выше. Над нами». Чекист (дворнику, выходя): «Опять напутал спьяну?!». И, несмотря на шум, доносящийся сверху, Ивановы легли спать и были счастливы...

Ночь тридцать седьмого года. Шум на лестнице, шаги, голоса. Муж и жена у себя в комнате оба не спят, напряженно прислушиваются. Звонок в дверь, муж идет открывать. Жена лежит ни жива ни мертва, ждет самого страшного — прихода энкаведешников, ареста мужа. В его наркомате уже многих взяли, кабинеты пустуют. Муж возвращается: «Представь, пожар на нашем этаже, лестница вся в огне, пожарный с трудом пробился, эвакуировать нас будут через окно. Пойдем, ты мне поможешь привязать Коку к спине». Жена: «Пожар? Всего лишь пожар... Слава богу!».

Ночью в квартиру стучит каблуками управдом и орет: «Пожар! Горим!..» Перепуганный жилец, открывая дверь: «Ну слава Богу, а я уже думал худое...»

Англичанин, военный, ездил в Женеву для ликвидации дел по лендлизу. «Вы знаете, поместили в одном номере меня и русского полковника. Ну, ложимся спать, раздеваемся. Я вынимаю бумажник и кладу, как у нас принято, на тумбочку. Он вынимает бумажник и кладет, как у них принято, под тюфяк. Я снимаю часы и кладу, как у нас принято, в ящик тумбочки. Он снимает часы и кладет, как у них принято, под подушку. Ночь. Спим. Стук в дверь. Я, как у нас принято, иду открывать. Он, как у них принято, бросается вниз в окно с шестого этажа».

Нашли в Москве на тротуаре человека без сознания, сильно разбившегося. Откуда он взялся? Рассказывает француженка: «Могу объяснить, пожалуйста. Он подошел ко мне и сказал, как принято у вас: “Сообразим на двоих?”. Я ответила, как принято у нас: “Да”. Он повел меня в забегаловку, как принято у вас. Я повела его в ресторан, как принято у нас. После этого он повел меня в подъезд, как принято у вас. Я повела его в номер гостиницы, как принято у нас. Он расстегнул брюки, как принято у вас. Я разделась, как принято у нас. Постучали в дверь. Я пошла открывать, как принято у нас. Он прыгнул в окно, как принято у вас”.

Писатель и его жена отдыхали отдельно. Вернулись в Москву. Муж рассказал игривый анекдот. «Муж и жена отдыхали отдельно. Вернулись в Москву. Ночью что-то как будто где-то стукнуло. Жена закричала: “Ой, муж!” Муж закричал: “Где, где муж?” — и в панике полез под кровать». Посмеялись. Легли спать. Ночью что-то вроде бы стукнуло. Жена закричала: «Это за мной. У нас в Главсевморпути берут всех подряд до секретарш включительно». Муж закричал: «Нет, это за мной. Я печатался в “Огоньке” у Кольцова. Выпивал с Бабелем... заседал с Киршоном...». Так ведут себя, вернувшись с курорта, муж и жена ночью — если это ночь 1938.

«Кто-то считает, что смена Ежова на Берию оздоровит органы. По мнению других, будет только хуже. А вы — к какому лагерю вы принадлежите?» — «Что касается лагерей, то я всегда старался держаться от них возможно дальше».

«Правда ли, что каждый советский солдат мечтает о маршальском жезле?» — «Чтобы бесславно погибнуть в мирное время?»

«Кого ты арестовал? Федосова. А надо было брать Федотова. Поезжай и бери». — «А как быть с Федосовым? Он у нас в камере». — «Да пускай остается».

Даже дети знали о том, как расширено было у нас понятие о политическом преступлении, о чем может свидетельствовать детский анекдот, принесенный из школы. Сидят в тюремной камере медведь, волк и петух и обмениваются информацией о совершенных преступлениях. Медведь говорит: «Я корову загрыз». Волк: «Я овцу зарезал». Петух говорит: «А я — политический; я пионера в задницу клюнул».