Репрессии и реабилитация

Сегодня я еду трамваем в Цирк и слышу оригинальный разговор двух граждан. Один говорит: «Знаешь, если бы я умер, то я хотел бы лежать рядом только к какому нибудь американскому миллиардеру». — «Почему?» — «А потому, всю жизнь я прожил бедно. Хотя бы в гробу я лежал бы около багача, от которого, вероятно, и в гробу золотом пахнет». Тогда второй и говорит: «Как тебе не стыдно быть таким жадным. Вот если бы я умер, я бы хотел лежать только рядом Пушкина. Ведь он гений, талант и все ему преклоняются». Тогда я слушал, слушал и говорю: «А я бы хотел лежать рядом с МЭРИ ПИКФОРД». — «Но послушай, ЭЙЖЕН. Но ведь МЭРИ ПИКФОРД жива». — «Но я тоже ведь не мертвый».

В советской России спорят коммунист, монархист и еврей (который не принадлежит ни к какой политической партии) о том, рядом с кем каждый из них желал бы лежать после своей смерти. «Я хотел бы лежать рядом с императором Александром III», — говорит монархист. «А я, — говорит коммунист, — рядом с Лениным». — «А я рядом с мадам Ципперович», — заявляет еврей. «Ты с ума сошел! Да ведь она жива!» — «Ну а я? Разве я умер?»

В камере смертников комиссия спрашивает присужденных к расстрелу про последнее желание. Один попросил свидания с женою, другой попросил передать письмо матери. Дошла очередь до еврея. «Я хотел бы поесть малинки». — «Так сейчас же зима!» — «Ничего, я подожду». — «А может, вы чего иного пожелали бы?» — «Прошу после расстрела похоронить меня рядом со Сталиным». — «Так он же еще жив!» — «Ничего, я подожду».

Расстреливали Ганса, который оставил свою позицию и побежал. Обер-лейтенант Капут спросил его: «Что ты, Ганс, желаешь перед смертью? Говори!» — «Хочу, чтобы меня похоронили рядом с моим фюрером». — «Болван! Ведь он живой еще!» — «Ничего, я обожду...»

Хрущева спрашивают: «С кем вы хотели бы лежать рядом: с Лениным или со Сталиным?» — «С Фурцевой». — «Но она же еще живая». — «Вот и хорошо. Я ведь тоже еще живой».

«

Даже в момент казни есть место юмору. Гражданина, приговоренного к смерти за контрреволюцию, спрашивают о его последнем желании. «Только одно, — сказал он. — Я хочу стать коммунистом, прежде чем меня расстреляют». Удивленные чиновники захотели узнать причину этой странной просьбы. «Если бы я стал коммунистом, — ответил обреченный человек, — а вы меня расстреляете, то по крайней мере одним негодяем в мире станет меньше». Еврей, который тоже перед казнью получил право на последнее желание, попросил клубники. «Но сейчас ноябрь, — извинился надзиратель, — в ноябре нет клубники». — «Все в порядке. Я могу подождать до лета», — заверил их еврей.

Судили трех преступников за политику. Суд присудил всем трем казнь, расстрел, перед смертью прокурор сказал, что каждый из них может все высказать, что есть у него на сердце, и сказать, чего он желает перед смертью — все будет выполнено. Армянин заявил, что он желает увидеть жену и детей, русский заявил, что он перед смертью желает выпить бутылку водки и салом с булкой закусить, а еврей попросил, чтобы ему дали стакан свежих малиновых ягод. Волю первых двух выполнили и их казнили, а малины нигде не смогли достать, отложили казнь до весны. Пока поспела малина, в мае прошла амнистия, изменился закон и еврей остался живым*.

Этот же или другой такой нэпман встречает друга на улице Москвы, но не останавливается, чтобы поговорить с ним. «Куда ты торопишься? — спрашивает его друг. — Почему бы тебе не остановиться и не пообщаться?» — «Не могу. Я собираюсь на охоту». — «Охота! Где же твое ружье?» — «Сзади меня». Нэпман указывает на солдат ГПУ, идущих за ним со штыками.

«Вы знаете, Сруль, Кантарович расстрелян...» — «Второй раз?» — «Тсс... вот он идет!»

Во время красного террора в Одессе встречаются на улице два еврея. «Ой, Циперович, вы знаете, что вчера расстреляли Канторовича?» — «Тише. Не разговаривайте так громко. Вот он идет. Он этого еще не знает».

А в 1927 году была еще такая шутка: так как в Нарыме надзору мало, а людей все прибывает, то в конце концов там образуется и организуется такая армия, которая пойдет на Москву и свергнет большевиков. Говорили, что Сталин скоро станет царем Иосифом I, а эмигранты перекрестили Зинаиду Гиппиус в Зинаиду Гепеус.

Говорят, что к п. 20 анкеты о партийности, который спрашивает, судился ли и за что, прибавляется теперь п. 21-ый, который будет гласить: если не судился, то почему?

«Это вопрос для анкеты, только теперь вопросы задают другие: “Занятия какого рода были у вас до 17-го года, если вы не попали в тюрьму, то почему”».

«Как поживает твой отец?» — «Он мне теперь не отец больше». — «А кто же он тебе?» — «Он мне теперь посаженный отец». — «Почему?» — «Потому что он теперь посажен на шесть лет». — «Как же он себя там чувствует?» — «Он — сидит и режимом возмущается».

«Твоего мужа давно не видно». — «Да он состоял в меньшевиках. Теперь, знаешь ли... в отъезде... далеко...» — «Пишет тебе?» — «Иногда. Недавно написал, что СЛОН произвел на него большое впечатление». — «Слон? Так, значит, он в Африке? В Индии?» — «Да нет. СЛОН — Соловецкий лагерь особого назначения».

В Казахстане: «Мы одноклассники, верно?» — «Знать тебя не знаю. Сроду не видал. Отвяжись». — «Да, да. Одного класса. Ты выслан сюда как кулак? Ну и я».

«Как вы себя чувствуете?» — спросили Рабиновича. «Как я себя чувствую? — ответил Рабинович. — Я чувствую себя как троллейбус № 17»*. — «А почему?» — «Потому что мотаюсь туда-сюда между ГПУ на Лубянке и Бутырской тюрьмой. Это маршрут 17-го троллейбуса, верно?»