Колхоз, колхозник

Согнали колхозников на лекцию. Один не был, спрашивает других, о чем там говорили. «Да о двух евреях — Гегеле и Фейербахе». — «Ну и что?» — «Ну, у одного зерно нашли, у другого материю. Может, еще судить будут».

Непопулярность коллективизации также привела к появлению такой истории: всемогущие жители Кремля подверглись нападению со стороны кровососов, неотступных, как одна из египетских казней. Ученые были беспомощны. Наконец Карл Радек — которому автоматически и совершенно несправедливо приписывали все подобного рода остроты — сделал предложение, которое спасло ситуацию: «Коллективизируйте их, — будто бы сказал он, — половина из них умрет, а другая половина разбежится».

Так, в марте 1939 года в одном из провинциальных райкомов партии разбиралось дело некоего Д.И. Хоботова. Свидетель указал, что «в личном быту, по выпивке» тот был охотник до анекдотов. И передал содержание одного, рассказанного Хоботовым в компании. Вот на половых органах бывают венерические болезни «сороконожки», и вот один заболел этой болезнью и пришел тоже к одному и спросил: «Как и чем лечить мне эту болезнь?» Тот ему ответил: «Возьми на этом месте напиши “колхоз” и эти “сороконожки” все разбегутся».

Во время этих жестоких голодных лет первой пятилетки ходила история, как Сталин жалуется советскому президенту того времени — Михаилу Калинину, что у него в кабинете завелись мыши. «Повесь вывеску: колхоз имени Сталина, и половина мышей умрут от голода, а другие убегут», — посоветовал Калинин.

Кондрацкий П.П. (1912 года рождения, русский, образование высшее, преподаватель школы, г. Кагул Молдавской ССР) регулярно среди своего окружения говорил о тяжелых условиях жизни колхозников, рассказывал антисоветский анекдот, «что заболел один из руководителей нашего государства и не мог вылечиться. Тогда другой руководитель нашего государства написал на некоторых местах слово “колхоз”, и сразу все микробы болезни разбежались».

Мне нравится в русском человеке способность даже в самые тяжелые минуты его существования шутить и балагурить. Но все же тут намек на молодость, свежесть души и наивное отношение к окружающему. Недавно рано утром на Гончаровской улице (К. Маркса) на видном месте найдена была повешенная на веревке дохлая курица с такой надписью: «На Гончаровской улице повесилася курица, не от жизни-сласти, от советской власти; яйца берут, а есть не дают!» Надпись эта была во многих экземплярах при дохлой курице, почему ранние прохожие растащили ее по городу. Когда милиция узнала о «контрреволюционной демонстрации», то убрала курицу и надпись, на ней повешенную. Конечно, автор не обнаружен... А все смеются, довольны, радуются! Знай, мол, наших!

В Саратове на главной улице Советской на столбе повесили дохлую курицу и написали: «От чего ты повесилась?» — «С хозяина требуют яйца, а я несусь столько-то». Рядом вешали картошку и писали: «Ее затерзали. И план надо выполнять, и хозяину надо есть, а она раз в год родит. Она через это повесилась». Рядом с дохлой курицей на табличке или на листке еще писали: «Повесилась курица на столбе. Курица не может столько снести, а хозяин ее заставляет план выполнять. Она через это повесилась»*.

Один из колхозов Днепропетровщины сдал государству 1500 пудов хлеба. Советское государство должно «отоварить» этот хлеб промышленными товарами и направило в колхоз... две пары сапог. В колхозе было 160 трудоспособных колхозников. Вопрос: Кому управа колхоза должен дать эти сапоги? Ответ: Одну пару сапог дать председателю колхоза, чтобы было в чем ездить на районные совещания и сгонять людей к работе, а вторую пару — дать колхозном сторожу, чтобы сторожил общественную собственность.

На колхоз выделили одну пару сапог. Собрали по этому поводу колхозников. Выступает председатель: «Есть предложение выдать сапоги мне. Кто за это предложение?». Люди мнутся, поглядывают друг на друга. «Так. А кто против советской власти?»

В один из колхозов приезжает журналист, видит — у правления колхоза сидят три старца в глубокой задумчивости. «О чем думу думаете, дедушки?» — спрашивает журналист. Ему отвечают: «Когда рождается младенец, Бог спускается на землю, и если он поцелует младенца в лоб, то из него выйдет ученый, если в губы — певец, если в руки — художник, если в ноги — танцор… А мы вот сидим и все думаем: ну куда же он нашего председателя колхоза поцеловал?».

Председатель колхоза говорит: «У нас сегодня большая радость. Районное начальство выделило нам фанеру. Что будем делать: латать дыры в свинарнике или чинить крышу в коровнике?». Собрание долго думает, потом неожиданно встает один дед. «Давайте из этой фанеры построим аэроплан и улетим из колхоза к ядреной матери».

На докладе на тему о колхозной жизни во время коллективизации один цыган восторженно выкрикнул: «Товарищи, да здравствует ярмарка семь раз в неделю! Да здравствует колхоз… только не в нашем селе».

Во время коллективизации и хлебозаготовок в район из центра приходит телеграмма: «Срочно заготовьте сорок тысяч воробьев». Район поставил на ноги всех охотников, которые постреляли всех воробьев, где только можно было. Но позже оказалось, что телеграмма говорила о хлебе, а «Воробьев» — подпись под телеграммой.

Сталин любил, если можно говорить о любви Сталина, некоторых артистов. Своих любимцев он приглашал к себе на дачу, где он выпивал со своими холуями. В число любимцев входили Чиаурели и Верико Анджапаридзе. И вот Чаурели рассказал мне, что во время одной из таких встреч Сталин обратился к нему: «Миша, ну расскажи обо мне какой-нибудь анекдот». «На самом деле все анекдоты, которые я знал, я ему уже рассказал. “Батоно, не могу рассказать”». — «Тогда я тебе расскажу, слушай, — говорит ему Сталин. — Пришли ко мне министры и спрашивают: “Товарищ. Сталин, колхозники в разные стороны разбегаются. Не хотят жить вместе. Что делать?”. А я им говорю: “Дураки! Вы знаете, как индюшек зимой держат, чтобы они не разбежались? Выщипывают грудь и живот. Холодно будет — друг к другу прижмутся”».

Лектор в деревне. Лекция «Как надо жить и работать в колхозе». После лекции вопросы. Дед: «А вот почему говно разное? У коровы лепехой, у лошади картохой, у козы горохом». Лектор: «Не знаю». Дед: «В говне не можешь разобраться, а хочешь разбираться в колхозной жизни».

Приехал из Москвы в район представитель по молочному делу. Пошел он на молочную ферму проверять коров — подошли к одной корове, он спрашивает: «Эта корова что дает?». Председатель колхоза ответил: «Корова эта молоко дает». Подошли ко второй корове, представитель спрашивает: «А эта корова что дает?». — «Молоко», — сказал предколхоза. Подошли к третьей корове, представитель опять спросил: «Эта корова — что дает?». — «Молоко», — ответил председатель колхоза. А представитель из Москвы говорит: «А почему так, все молоко и молоко, а у нас в Москве больше спрос на сливки». Говорит предколхоза: «Корова сливок не может давать, сливки мы делаем из молока». — «А не можно ли сделать так, чтобы коровы давали сливки, с помощью скрещивания коров или каким иным способом?» — «Нет, товарищ, заставить природу делать по-нашему мы не в силах», — ответил ему предколхоза*.

В колхоз прибыл двадцатипятитисячник*, собрал вечером всех колхозников и приказал, чтобы утром все уехали в поле на сев. На следующее утро колхозники вышли на «наряд», всем была определена работа. Выехали в поле. На последней телеге едет сам двадцатипятитисячник. За селом все подводы остановились. «Товарищи! Что случилось? Чего стали?» — «Товарищ двадцатипятитысячник, как мы будем сеять, когда орчик** забыли взять?» — «Езжайте и не задерживайтесь! Сегодня будем сеять овес. Орчики завтра посеем».

Двадцатипятитысячник принимает вверенный ему колхоз. Ему поясняют: «Этот племенной бык осеменяет всех здешних коров. Кроме того, к нему приводят коров из соседних сел. «Безобразие! Я этот разврат прекращу раз и навсегда, — говорит новый председатель. — Сдать его на мясо в счет госпоставок».

Идет общее собрание колхоза «40 лет без урожая». Председатель правления: «Следующий вопрос повестки дня: надо купить корову и продать быка». — «А кто же корову покроет? Ты или я?» — «Ни ты, ни я, а всем колхозом! Далее, товарищи. В нашем колхозе много навоза, а в соседнем нет ни телеги. Дадим?» — «Хрен дадим! Сами съедим!» — «И последнее. В наш колхоз поступила премия: отрез на женский костюм и мужские сапоги. Так вот, мужские сапоги я предлагаю себе, а отрез на женский костюм — моей жене». — «А нам? А нам?» — «А хрен вам! Расходитесь по домам! Вы и так хороши!»

На собрании избирают председателя колхоза. Кричат: «Ивана Иваненко!». Тот поднялся, просится: «Люди добрые, я не смогу». — «Поможем!» — «Ребята, я очень пью, колхоз пропью». — «Поможем!» — «Я в тюрьму сяду…» — «Поможем!»

«Ваша профессия?» — «Счетчик баранов». (Поезд проходит мимо стада баранов.) «Сколько здесь?» — «648». — «Как вы так быстро сочли? Вероятно, по головам?» — «Нет, я считаю ноги и потом делю на четыре».

В овцеводческом совхозе установили компьютер для учета поголовья овец. Из соседних хозяйств приезжают с просьбой поделиться опытом. Специалист дает пояснения: «Раньше пастухи считали овец по головам. Теперь — по ногам. Данные эти поступают в компьютер. Он их складывает и делит сумму на четыре.

Председатель колхоза едет домой с работы, там, на дороге, волки сидят, не дают дорогу. Он кричит, а они не идут! Сено все сжег, а они не идут! «Сейчас я вас в колхоз свой запишу!» — сказал он. Они хвост поджали и убежали.

Представители трех наций — русский, англичанин, американец — едут на джипе по СССР. Поперек дороги встала корова, надо ее согнать. Англичанин корове: «Английская королевская семья будет недовольна». Никакого впечатления. Американец корове: «Мы срежем СССР поставки по лендлизу». Никакого впечатления. Русский подходит и говорит корове тихо на ухо что-то очень короткое. Корова тут же уходит. «Что ты ей сказал?» — «Сказал: “Отдам в НКВД”».

Едут Сталин, Черчилль и Рузвельт в автомобиле втроем после Тегеранской конференции. И вдруг корова преграждает путь. Встала и ни с места. Шофер вышел из машины, начал гнать ее — она не уступает дорогу. Входит он в машину и говорит: «Что делать? Я никак не могу ее отогнать». Тогда Черчилль говорит: «Я пойду прогоню». Вылезает. И сколько он ее ни гнал, она ни с места. Рузвельт расхохотался и говорит: «Ей надо просто по-деловому заявить, чтобы она освободила дорогу. И все». Вызвался это сделать. Ну а корова опять ни с места. Сталин вышел. Мягко подошел к ней и что-то ласково пошептал на ухо. Она как пустится бежать! И по сей день ее не видели. В автомобиле его спрашивают: «Что за магическое слово вы сказали корове, что она убежала?» — «Ничего особенного. Просто сказал ей, что если она не уйдет, я ее в колхоз заберу».