Еврей

После конгресса Коминтерна была демонстрация делегатов в национальных костюмах. Последними шли китайцы с косами. Сзади бежали дети и кричали: «Вот ходи*! Вы ходи, ходи!». Китайцы, недовольные, стали оборачиваться, возмущаться: «Вус ходя? Вем ходя?**»

СЭП — старая экономическая политика, НЭП — новая экономическая политика, ВЕП — всеобщий еврейский погром.

Входит пассажир в вагон — на всех лавках лежат, хоть вагон и не спальный. Обратился к одному — уступите место, мне надо сесть. «Я, — отвечает тот, — ответственный работник, ездил агитировать, устал, нуждаюсь в отдыхе». Обратился к другому — то же самое: «ответственный». К третьему — тоже «ответственный». Наконец видит — лежит простой еврейчик с пейсами. «Подвиньтесь, чтоб я мог сесть». — «Ну и я тоже ответственный!» — «Как же это?» — «А так: я ответственный еврей — я за них, — показывает на коммунистов, — буду отвечать, когда они дадут стрекача. Так мне хоть сейчас надо спокойно выспаться».

Еврей старается сесть в поезд. Бросается в один вагон. «Куда лезешь? Для товарищей командиров». Кидается во второй вагон. «Пошел вон! Для спецов* стройки». В следующем кричат: «Куда прешь, не видишь вагон для ответственных!» — «Ну, так значит, для меня». — «Что врешь, где документы?» — «Какие тебе документы? Когда этот кабак кончится, кто будет отвечать? Абрамович отвечать будет!»

Приехал к Троцкому отец, ортодоксальный еврей — посмотреть как сынок живет. Тот повел его в Кремль: «А это что такое?» — «Кремль». — «А, Кремул (“магазин” по-еврейски) — это хорошо». Заходят во дворец, смотрят портреты. «Ну, это ты — хорошо. А это кто?» — и показывает на Ленина. «Да, гой один…» — «Как же сюда гой попал?» — «Да на него патент взят».

Троцкий работал в своем кремлевском кабинете, когда к нему зашел его отец. «Хочу тебя спросить об одной вещи, сынок. Революция, которую вы совершили с Лениным, дело очевидное. Но тогда как же получается, что все время говорят только о Ленине, но никогда о тебе. Как же получается, что повсюду портреты Ленина, но нигде нет твоих. Разве это нормально?» Троцкий почесал затылок и говорит отцу: «Слушай, папа. Это касается нас двоих, как меня, так и Ленина. Ты хорошо знаешь, что я еврей. Ты хорошо знаешь, что в этой стране еврей не должен высовываться. Итак, я скажу тебе всю правду. Ленин — это подставное лицо. Я сделал это дело под его именем».

Было дело, собирались главы большевиков на заседание в Смольный, и встал Троцкий, чтобы говорить слово. Прошептал ему Каменев: «Лейба, не затягивай. У меня сегодня должен быть йорцайт*, и я опасаюсь: что если я не найду миньян** для каддиша?». В ответ Троцкий прошептал: «Не торопись уходить. Сейчас нас покинет гой [Ленин. — Примеч. А. Друянова], и будем читать молитву здесь, в коллективе…»

На заседании Совнаркома Штейнберг попросил у Ленина разрешение выйти, чтобы помолиться, на что тот ответил: «Лучше мне уйти, и останется необходимый миньян».

Николай Радлов рассказал Ю.А. следующий анекдот. Радек шел куда-то с Лениным и рассказывал ему анекдоты, до которых Ленин был большой любитель, беседовали двое: большевик и хохол. Большевик говорит: «Наша революция уже перекидывается в Германию, будет революция в Германии, во Франции, в Италии, в Америке». — «Не, того не будет», — спокойно отвечает хохол. «А почему же?» — «Жидив не хватит!» Ленин очень смеялся. Через некоторое время было заседание Коминтерна, Радек получает записочку от Ленина: «Ваш хохол был не прав... Хватит!»

Недавно встретил на улице проф. Щепкина, «комиссара народного просвещения». Движется медленно, с идиотической тупостью глядя вперед. На плечах насквозь пропыленная тальма с громадным сальным пятном на спине. Шляпа тоже такая, что смотреть тошно. Грязнейший бумажный воротничок, подпирающий сзади целый вулкан, гнойный фурункул, и толстый старый галстук, выкрашенный красной масляной краской. Рассказывают, что Фельдман говорил речь каким-то крестьянским «депутатам»: «Товарищи, скоро во всем свете будет власть советов!». И вдруг голос из толпы депутатов: «Сего не буде!». Фельдман яростно: «Это почему?». — «Жидив не хвате!» Ничего, не беспокойтесь: хватит Щепкиных.

На съезде, когда Ленин делал доклад про победный ход революции, какой-то украинец возразил: «Ничего не выйдет, евреев не хватит». — «Не беспокойтесь, товарищ, на дураков хватит».

Будто по-китайски «еврей» — «там». Там-там-там-там (на мотив «Интернационала») означает «много евреев».

«Макс, а ты слыхал, что-либо о языке музыки, о том, что разные понятия можно выражать не только словами, но и музыкой». — «Слыхать-то слыхал, но как это делается — понятия не имею». — «А вот я тебе сейчас продемонстрирую — скажи, например, какое-нибудь слово. и я тебе его сейчас же переведу на музыку». — «Ну, например, “рабочий”». — «Сколько рабочих?» — «Один рабочий». — «Маэстро, сыграйте мне, пожалуйста, “один рабочий”. (Оркестр берет одну короткую ноту.) Трам. Понял?» — «Интересно. Ну а как ты переведешь на музыку “двое рабочих”». — «Очень просто. (Делает знак оркестру, который играет две коротких ноты) Трам-трам». — «А “трое рабочих”?» — «Трам-трам, трам. (Оркестр берет три ноты.) Видишь как это просто и понятно». — «Вот так здорово. Ну а как ты переведешь: “Много рабочих, все рабочие мира”». — «Сейчас. Трам-трам-трам… и т.д.» (Оркестр играет первые такты Интернационала.)

Африканец разговаривает с русским. «Как на вашем языке “дурак”?» — спрашивает русский. «Та». — отвечает африканец. «А “два дурака”?» — «Та-та». — «А много, много дураков?» — «Та-та, та-та-та-та» (на мотив «Интернационала»).

На вокзале перед поездом кондуктор сдерживает публику и проверяет билеты. Протискивается и проталкивается какой-то субъект: «Кондуктор! Место мне… вот мой партийный билет». — «Ну, и при чем же здесь национальность? — отвечает кондуктор. — Покажите лучше железнодорожный билет».

Вагон поезда был полон разговоров. Спорили о Ленине и о Троцком, о Каменеве и о Зиновьеве, и так далее и тому подобное. С краю последней скамейки дремал еврей и не вступал в разговор. Подсел к нему один из спорящих и спросил: «Еврей, ты куда едешь?». Отвечал старик: «В Москву я еду». А тот снова спрашивает: «И конечно же, по торговым делам?» Отвечал старик: «Никогда я не занимался торговлей. Всю жизнь работал Меламедом*». — «Если так, то значит в связи с преподаванием?» — «И это тоже нет, — отвечал старик. — Уже ослабели мои силы». — «Тогда зачем же ты едешь в Москву?» — не прекращал он свои расспросы. Отвечал ему старик: «Стар и слаб я. Кто из людей знает свой срок и меру своей жизни, а мне бы хотелось среди своего народа умереть…»

На селе Петровский выступает перед крестьянами. Мы, говорит, победили на всех фронтах, мы всех прогнали, всем задали трепку. Остался один враг — долгоносик*. Теперь все силы на борьбу с ним. Если сможем его победить — тогда заживем и т.д. ...Крестьяне слушали и усмехались. Как выступление закончилось, слово взял один дядька: «Вот первый человек правду сказал. Так, то правда, что мы везде победили. И то правда, что наши наипервейшие враги — долгоносы. Теперь мы знаем, что с ними делать. Спасибо вам, что научили!»

Калинин приехал в деревню и держит речь перед крестьянами: «Вот вы, товарищи, все по старинке… А надо многополье, тракторы завести. Мало одного трактора, надо в каждой деревне трактор. С вредителями тоже надо бороться, например, с долгоносиками…» Кончил. Старый дядя отвечает: «Спасибо, Михаил Ваныч! Сразу видать русского человека! Правильно, одного трактора мало, в каждой деревне надо по трактору! А уж насчет долгоносых — только мигни, в момент расправимся!» Анекдоты анекдотами, а антисемитизм всюду страшный, небывалый. Даже жутко иногда делается.

Одна еврейка привела сына в комиссию и попросила его записать в украинскую школу. Еврей, член комиссии, уговаривает ее отдать сына в еврейскую школу. «А на что ему сдался еврейский язык, если теперь всюду говорят по-украински?» — спросила мать. «Ручаюсь вам, — заявляет член комиссии — что через десять лет только еврейский будет государственным языком». … Теперь публика называет евреев не иначе как «Госнация».

Узнав о смерти Ленина, крестьяне послали в Москву «ходока» — понюхать, чем пахнет в воздухе, и узнать, не будет ли теперь каких-нибудь льгот. Долго слонялся крестьянин по траурным митингам. Ораторы-евреи всюду напирали на то же самое: «Ленин умер, но идеи его остались!». Крестьянин вернулся домой опечаленный. «Плохи дела, братцы… — сказал он землякам. — Ленин то умер, да иудеи остались».

«Кто терпеливей: люди или природа?» — «Люди. Потому что мы десять лет терпели над собой еврейскую власть, а Крым провалился* на следующий год после того, как его колонизовали** евреи».