Отношение к советской власти

На помпезных похоронах Фрунзе еврей с удивлением спрашивает видного коммуниста, во сколько они обойдутся государству. «Дорого. Думаю, что тысяч сто», — отвечает товарищ не без гордости. Еврей, возмущенно: «Где же режим экономии? Я вам за половину цены похороню весь центральный комитет. И даже с удовольствием!»

Жестянщик продает на базаре трубы к печам. «Трубы, кому надо трубы?! Для всех есть трубы! Труба жилкоопу! Труба колхозу! Труба рабочим, колхозникам, всем труба!» Испуганно подбегает милиционер: «Ты что говоришь?». — «Трубы продаю. Что же, и тебе может быть труба».

В 1926 году был принят новый Уголовный кодекс, максимальный срок наказания по которому был десять лет. После этого граждане решили, что советская власть продержится не больше одного года: через год исполняется ее десятая годовщина, а больше десяти лет давать нельзя.

Одно время во всех анкетах, которые заполняли советские служащие, стоял вопрос: «Ваше отношение к советской власти?». В первые годы революции люди могли отвечать более или менее правдиво. Одни писали: «Признаю». Другие: «Поддерживаю». Были и такие, что писали: «Не признаю». Позже, когда так отвечать стало опасно, то все стали писать: «Сочувствую». И этот ответ превратился в штамп. Такую анкету однажды заполнял еврей. Напротив «Ваше отношение к советской власти» он механически повторил: «Сочувствую», а потом добавил: «но помочь ничем не могу»…

Одного знаменитого академика*, известного своей смелостью и нелюбовью к советской власти, большевики заставили ответить на анкету, где имелся сакраментальный вопрос: «Как вы относитесь к советской власти?» Ученый написал: «С удивлением».

Разговаривают коммунист-агитатор и крестьянин. «В Бога веруешь?» — «Да, верую». — «И молишься?» — «Молюсь». — «Ну что ж, а как был Николай — за Николая молился?» — «А таки молился». — «А теперь за кого?» — «А теперь за вас вот молюсь». — «Ну, и слушает тебя твой Бог?» — «А, наверное, слушает — Николая уже нету…»

В вагоне сидит батюшка, напротив него — комсомолец. Захотелось комсомольцу подтрунить над священником: «Ну что, батюшка, все молитесь?» — «Молимся». — «Ну а за советскую власть молитесь?» — «Молимся и за советскую власть». — «И за царскую молились?» — «Молились». — «И что, помогло?» — «Помогло: выгнали».

После отступления немецких оккупационных войск на запад. Волынь была окончательно «освобождена» советскими войсками. Известный паломнический городок Почаев опустел. Монастырь закрыт, паломников больше нет. Старушка, несмотря на все, пришла к Почаеву, чтоб помолиться. Стала на колени перед дверью закрытого монастыря и молится. Заметил это энкаведист и подошел к бабушке. «Что ты тут на коленях стоишь, бабушка?» — «Молюсь, товарищ...» — «Кому же ты молишься, если Бога в монастыре закрыли?» — «Бога не закрыть, товарищ! Бог есть везде». — «И слушает Бог твои молитвы?» — «А то как же. Молилась, как был царь, и помогло; молилась, как Польша наступила — помогло; молилась, как пришли немцы, также помогло. И вот я снова молюсь...»

Священника, который отрекался от религии, на очередной «чистке» спросили: «Мы знаем, что вы были служителем культа. Знаем, что вы лояльно относитесь к советской власти. Скажите, нравится ли вам советская власть?». Наклонившись к уху председателя, священник ответил: «Нравится, но я ее весьма боюсь».

Приходит в Сорабкоп* еврейчик: «Дайте осьмушку чаю». — «Чаю нет», — отвечает приказчик. «Подлец!.. Ну, дайте три фунта белой муки». — «И муки тоже нет». — «Мерзавец!.. Ну, тогда дайте полфунта рису». — «И рису нет». — «Сукин сын!» — «Послушайте, а кого это вы ругаете?» — «Кого? Ну известно кого — Николая: сделал запасов только на десять лет, а на одиннадцатый уже не хватает».

Заходит пьяный в вагон метро и говорит: «Ух, сейчас власть ругать буду! Такая-сякая, растакая-разэтакая царская власть! Всего-то навсего на семьдесят лет нам жратвы оставила!».

Кто-то рассказывает приятелю свой сон: «Приснилось мне, что вернулся Николай... Я так обрадовался, так обрадовался, что готов был поцеловать его в зад!» — «Ну что ты! Там такая очередь будет, что и три года не достоишься!»

Один человек попросил, чтобы его назначили на должность в большевистское правительство, и его стали допрашивать в «комиссии по чистке». Сказал ему следователь: «Если бы у тебя был один рубль в кармане, и правительство попросило бы его у тебя, что бы ты сделал?». Ответил тот, кого допрашивали: «Я бы с радостью его отдал». Снова спросил следователь: «А если бы у тебя была одна рубашка, и попросило бы правительство отдать, что бы ты сделал?». Он ответил: «Я бы кричал во весь голос и не отдавал бы». Сказал следователь: «Что рубль и что — рубашка?». А он ответил: «Рубля у меня нет, а рубашка есть одна…».

На собеседовании перед приемом в партию: «Если бы у тебя было два дома, ты бы отдал один государству?» — «Конечно, отдал бы». — «А если бы были две машины, отдал бы одну?» — «Разумеется, отдал бы». — «А из двух рубашек одну отдал бы?» — «Нет. Ведь рубашки-то у меня уже есть!»

«Каково ваше отношение к советской власти?» — спросили у нэпмана. «Такое же, как к жене», — ответил он. Ответ сочли удовлетворительным, и он был освобожден. Позже друзья попросили его объяснить, что же он имел в виду. Он сказал: «Я имел в виду, что не люблю ее, но вынужден терпеть».

«Ваше отношение к советской власти?» — «Никакого отношения». — «То есть как это?» — «Не может же всякий иметь отношение к власти». — «Вы меня не поняли... Я вас спрашиваю, признаете ли вы власть? (Пауза.) Опять сморкаться будете?» — «Мерси, я уже сморкался. Видите ли: власть я не только признаю, но люблю, как собственную жену». — «Туманно! Что это значит, как жену?» — «Очень просто: собственную жену любят очень крепко, но в душе мечтают о другой...» — «Ах, вот как!.. Кто же вы, в конце концов?» — «Сочувствующий на платформе Октябрьского вокзала».

Еврея спросили: «Как вы относитесь к советской власти?» — «Как к своей жене». — «?!» — «Очень просто: немножко боюсь, немножко браню, немножко хвалю, немножко люблю, но хочу другую».

Один из внепартийных граждан всегда уверял, что любит коммунистическую партию, как собственную жену. «То есть — как именно?» — заинтересовалсяего приятель. «Я же тебе говорю, как собственную жену, — пояснял гражданин, — по возможности избегаю встреч, очень боюсь, а наиболее жажду смены положения».

«Скажи, мил человек — как же трамвай проедет? Здесь дорога широкая, а там узенькая». — «Это, бабушка, обман зрения». — «Ну, батюшка, и жизнь нонче стала! Кругом обман — уж и здесь обмануть надо!»

Упал с крыши кирпич и зашиб прохожего. Сбежалась толпа: «Дожили! Уже кирпичи с крыш падают! Людям ходить страшно!». Один из толпы наклонился над потерпевшим: «Э, господа, это же товарищ из аппарата!». Все забубнили: «Сколько этих аппаратчиков развелось — уж и кирпичу упасть негде!».

Советский суд приговорил украинского крестьянина за антиколхозную агитацию на десять лет концлагерей в Соловках. После оглашения приговора судья спросил осужденного: «Вам все понятно?» — «А какая власть на Соловках?» — спросил крестьянин. «Советская», — ответил судья. «А если я и там буду агитировать, то меня сошлют обратно на Украину?»

Совсем запутались комиссары в Кремле — не могут найти выход из сложившейся ситуации. Узнали, что появился в Москве старый мудрый еврей, который на все знает ответ. Спросили у него: «Скажите, есть ли для нас какой-нибудь выход?» — «Есть — целых семь! Выходите скорее, тогда всем хорошо будет». (В Кремле семь ворот.)

«Мне доктора прописали — лечение, питание и покой. Ну, пирамидон еще можно кое-как достать. Насчет второго пункта — у меня остались два серебряных подсвечника, снесу в Торгсин, куплю ветчины. Но вот что касается пункта третьего — покоя... я думаю, они уйти не согласятся».

«Папа, что это такое?» — «Кремлевская стена, мой милый». — «А почему она такая высокая?» — «Чтобы бандиты через нее не перелезли». — «Оттуда, папа?»

Интуристы на Красной площади. Один из них спрашивает экскурсовода: «Зачем и когда построили Кремлевскую стену?» — «Очень давно, для того чтобы разбойники не могли нападать на город». — «Оттуда?» — спрашивает турист, указывая на Дворец съездов.

«Слушай, Бом, на днях мой приятель приехал из Лондона и рассказал мне, что он сам слышал, как Чемберлен объяснялся в любви нашему Полпредству, говорил, что он в силу служебных своих обстоятельств должен нас ругать, а в душе он сочувствует коммунизму». — «Ха, ха, не может быть, что Чемберлен сочувствует коммунизму. А наше Полпредство что ему на это?» — «Наши удивились и спрашивают его: так вы к какой партии принадлежите? Ну а он и говорит: “Я поч-ком”. Это значит почти коммунизм, вот наши и спрашивают, что же это значит “почти”. А он и говорит, мы только в двух вопросах расходимся с вами, и то в принципиальных, то есть в транспортном и аграрном. В транспортном — вы хотите ездить на нас, а мы на вас, а в аграрном — вы нас хотите угробить, а мы вас… ха, ха, ха, словом “почком”».*

«ЧУМ. Это что же такое за чум? Не чума ли?» — «Нет, не чума, а вроде чумы. Чум — это значит Частный универсальный магазин». — «Это что же, конкуренция кооперативам?» — «Ничего подобного. Наоборот, мы в полном контакте с кооперативами. У нас недавно даже было общее собрание, мы по всем вопросам пришли к соглашению, только в одном вопросе разошлись. Это в вопросе о воздухоплавании». — «Воздухоплавании? В чем же вы разошлись?» — «Видите ли, они хотят, чтобы мы вылетели в трубу, а мы хотим, чтоб они вылетели в трубу».

Подумав о Радеке, вспомнил его шутку-каламбур, пущенную в 1928 году, когда тот был в Томске, в ссылке. Но теперь уже сосланный Сталиным. Шутку эту Сталин ему не простил. Генсеку передали, что в своем кругу Радек сказал: «У нас со Сталиным расхождение по аграрному вопросу: он хочет, чтобы моя персона лежала в сырой земле, а я хочу — наоборот…».

«Какая разница между коммунизмом и фашизмом?» — «Почти никакой. Если и есть расхождения, то только по двум вопросам: по транспортному и по земельному». — «Какие же?» — «Фашисты хотят ездить на коммунистах, а те — на фашистах. Опять же фашисты хотят коммунистов угробить, а коммунисты — фашистов».

Два советских гражданина возвращаются из очередной «демонстрации». «Что это вы, Николай Петрович, так страстно выкрикивали сегодня нашим “вождям” — “Пламенный привет”?!» — «А не мог же я сказать им прямо: “чтоб вы сгорели”!».

Бухгалтер проходит мимо портрета Менжинского: «Пламенный привет непоколебимому стражу революции!» — «С каких это пор вы их так любите?» — спрашивает машинистка. «А что вы хотите? Не могу же я прямо сказать: “Гори ты синим пламенем!”».