Ленин (Ульянов) Владимир Ильич

К этому же периоду относится история про белого офицера, убегающего от красных. Он попал в отдаленную сибирскую деревню и, поняв, что местное население симпатизирует Советам, выдал себя за комиссара. Офицер рассказал крестьянам, что согласно новому декрету, подписанному Лениным, каждая деревня должна быть представлена в губернском Совете специально выбранным «ренегатом». Незнакомое слово показалось крестьянам очень внушительным званием. На новую должность выбрали самого уважаемого члена общины, еще двоих снарядили сопровождать его в столицу губернии. Когда они достигли города после нескольких дней путешествия, крестьяне отыскали руководителя местного Совета и объяснили ему, что привели своего «ренегата». После понадобилось много дополнительных объяснений, чтобы спасти избранника от сурового наказания.

Ленин получил такую телеграмму: «Приветствуем введение государственного капитализма. Снимаем кандидатуру Михаила Романова, выставляем Вашу. Гучков. Рябушинский».

Передаются из уст в уста остроты популярных клоунов Бима и Бома, которые то портрет Троцкого «повесят», то изображение Ленина «поставят к стенке», то, будто бы, — один в белом, а другой в красном балахонах, заводят борьбу перед троном, на котором лежат атрибуты царской власти, и в разгаре борьбы не увидят, как некто «в пейсах»* воссядет уже на трон, а когда им резонер, артист того же цирка, скажет, указывая на занятый трон: «Что вы деретесь попусту, — разве не видите?» — они отвечают: «Мы-то видим, а вот эти дураки чего смотрят?», — и при этом показывают пальцем на гогочущую толпу цирка.

Приехал к Троцкому отец, ортодоксальный еврей — посмотреть как сынок живет. Тот повел его в Кремль: «А это что такое?» — «Кремль». — «А, Кремул (“магазин” по-еврейски) — это хорошо». Заходят во дворец, смотрят портреты. «Ну, это ты — хорошо. А это кто?» — и показывает на Ленина. «Да, гой один…» — «Как же сюда гой попал?» — «Да на него патент взят».

Троцкий работал в своем кремлевском кабинете, когда к нему зашел его отец. «Хочу тебя спросить об одной вещи, сынок. Революция, которую вы совершили с Лениным, дело очевидное. Но тогда как же получается, что все время говорят только о Ленине, но никогда о тебе. Как же получается, что повсюду портреты Ленина, но нигде нет твоих. Разве это нормально?» Троцкий почесал затылок и говорит отцу: «Слушай, папа. Это касается нас двоих, как меня, так и Ленина. Ты хорошо знаешь, что я еврей. Ты хорошо знаешь, что в этой стране еврей не должен высовываться. Итак, я скажу тебе всю правду. Ленин — это подставное лицо. Я сделал это дело под его именем».

Было дело, собирались главы большевиков на заседание в Смольный, и встал Троцкий, чтобы говорить слово. Прошептал ему Каменев: «Лейба, не затягивай. У меня сегодня должен быть йорцайт*, и я опасаюсь: что если я не найду миньян** для каддиша?». В ответ Троцкий прошептал: «Не торопись уходить. Сейчас нас покинет гой [Ленин. — Примеч. А. Друянова], и будем читать молитву здесь, в коллективе…»

На заседании Совнаркома Штейнберг попросил у Ленина разрешение выйти, чтобы помолиться, на что тот ответил: «Лучше мне уйти, и останется необходимый миньян».

Николай Радлов рассказал Ю.А. следующий анекдот. Радек шел куда-то с Лениным и рассказывал ему анекдоты, до которых Ленин был большой любитель, беседовали двое: большевик и хохол. Большевик говорит: «Наша революция уже перекидывается в Германию, будет революция в Германии, во Франции, в Италии, в Америке». — «Не, того не будет», — спокойно отвечает хохол. «А почему же?» — «Жидив не хватит!» Ленин очень смеялся. Через некоторое время было заседание Коминтерна, Радек получает записочку от Ленина: «Ваш хохол был не прав... Хватит!»

Недавно встретил на улице проф. Щепкина, «комиссара народного просвещения». Движется медленно, с идиотической тупостью глядя вперед. На плечах насквозь пропыленная тальма с громадным сальным пятном на спине. Шляпа тоже такая, что смотреть тошно. Грязнейший бумажный воротничок, подпирающий сзади целый вулкан, гнойный фурункул, и толстый старый галстук, выкрашенный красной масляной краской. Рассказывают, что Фельдман говорил речь каким-то крестьянским «депутатам»: «Товарищи, скоро во всем свете будет власть советов!». И вдруг голос из толпы депутатов: «Сего не буде!». Фельдман яростно: «Это почему?». — «Жидив не хвате!» Ничего, не беспокойтесь: хватит Щепкиных.

На съезде, когда Ленин делал доклад про победный ход революции, какой-то украинец возразил: «Ничего не выйдет, евреев не хватит». — «Не беспокойтесь, товарищ, на дураков хватит».

Вагон поезда был полон разговоров. Спорили о Ленине и о Троцком, о Каменеве и о Зиновьеве, и так далее и тому подобное. С краю последней скамейки дремал еврей и не вступал в разговор. Подсел к нему один из спорящих и спросил: «Еврей, ты куда едешь?». Отвечал старик: «В Москву я еду». А тот снова спрашивает: «И конечно же, по торговым делам?» Отвечал старик: «Никогда я не занимался торговлей. Всю жизнь работал Меламедом*». — «Если так, то значит в связи с преподаванием?» — «И это тоже нет, — отвечал старик. — Уже ослабели мои силы». — «Тогда зачем же ты едешь в Москву?» — не прекращал он свои расспросы. Отвечал ему старик: «Стар и слаб я. Кто из людей знает свой срок и меру своей жизни, а мне бы хотелось среди своего народа умереть…»

Узнав о смерти Ленина, крестьяне послали в Москву «ходока» — понюхать, чем пахнет в воздухе, и узнать, не будет ли теперь каких-нибудь льгот. Долго слонялся крестьянин по траурным митингам. Ораторы-евреи всюду напирали на то же самое: «Ленин умер, но идеи его остались!». Крестьянин вернулся домой опечаленный. «Плохи дела, братцы… — сказал он землякам. — Ленин то умер, да иудеи остались».

Ленин просил послать к себе Рыкова, ему сказали. «Он ушел вправо». — «Тогда позовите Бухарина». Ему сказали: «Он ушел влево». — «Ну тогда позовите Калинина». Тот пришел, и ему Ленин сказал: «Поверни меня к стене. Надоело мне уж смотреть, что вы тут творите»...

Путь большевика-ленинца. До 1917 года готовились к борьбе. С 1917 до 1921 года боролись. В 1920-е годы — «За что боролись?». В 1930-е — за что боролись, на то и напоролись.

«Вы кто такой?» — «Столбовой дворянин». — «Как же вы, бывший дворянин, хотите пополнить собой ряды пролетарского студенчества?» — «А как же Ленин, будучи дворянином, пять лет стоял во главе пролетарской державы?» — «Но вы еще и в балет частенько ходите!» — «Хожу, но не так часто как Луначарский». — «Так, может быть... и пьете?» — «Пью, но в десять раз меньше Рыкова».

Исключенный из партии жалуется: «Меня исключили только за то, что я похож на вождей: по происхождению я — как Ленин (дворянин*), отношусь к партии — как Троцкий (оппозиционер), с женщинами веду себя, как Луначарский (гомосексуально**), а в частной жизни, как Рыков (любит со стеклянным богом здороваться***). Вот и угоди им: одним честь, а других выгоняют».

Один старый еврей жаловался, что ему плохо живется. К нему обратились с вопросом: «А как вы жили до революции?» — «Как Карл Маркс: у него был “Капитал” и у меня был капитал». — «А после революции?» — «Как Ленин: у него было “Что делать?” и у меня было что делать». — «А как вы относитесь к советской власти?» — «Как к своей жене: немножко люблю, немножко боюсь, немножко хочу другую».

В село приехал лектор обкома партии. А в клубе под трибуну ребята положили ему дерьма. Лектор откашлялся, осмотрелся, но ничего не заметил. «Наша родная партия... Настоящее дерьмо!» Принюхался. «Маркс, Энгельс, Ленин... Какая же зараза навалила?»

В чистилище полно коммунистов из СССР. Поступают с семнадцатого года. Дьявол (богу): «Надо решать вопрос. Куда их, а?». Бог: «Давай к тебе отправим». Через несколько лет встретились. Бог: «Ну, как коммунисты?». Дьявол: «Забери ты их к себе, умоляю тебя. Завербовали всех моих чертенят в пионеры. Чертенята не жарят грешников, а читают рассказы Прилежаевой о Ленине». Забрал коммунистов бог. Через несколько лет снова встретились дьявол и бог. Дьявол: «Ну, бог, как коммунисты?». Бог: «Во-первых, бога нет. Во-вторых, не могу сейчас разговаривать, спешу на партсобрание».

Профессор: «Кто такой Карл Маркс?». Студент: «Не знаю». — «Кто такой Фридрих Энгельс?» — «Не знаю». — «А Ленин?» — «Не знаю». — «Очень плохо, голубчик. Очень плохо…» — «Профессор, а вы знаете Колю Слепого?» — «Нет, не знаю». — «А Ваньку Рыжего?» — «Не знаю». — «А Варьку, что на мельнице работает?» — «Откуда мне ее знать?» — «Почему тогда вы меня своей шайкой пугаете?»

Принимают в партию артиста Хазанова. «Кто такой Брежнев?» — «Начальник лагеря». — «Какого лагеря?» — «Социалистического». — «А Подгорный?» — «Это который вешает...» — «Кого он вешает?!» — «Ну, ордена и медали». — «А кто такие большевики?» — «Это те, кто Ленина живым видели». — «А коммунисты?» — «Эти его в гробу видали...»

Решил Хрущев составить списки коммунистов, чекистов, туристов и артистов. Создал специальную комиссию из преданных членов ЦК. За три месяца глава комиссии докладывает: «Коммунист на территории СССР один». — «Кто?» — «Ленин. Чекист также один — Дзержинский». — «Туристы?» — «Двое. Вы и ваша жена Нина». — «Да, а артисты?» — «Все остальные — артисты».

Анекдот (старый, когда-то связанный с «Боже, царя храни»). Докладывают Ленину, что в казармах одних есть феномен-красноармеец: выпердывает «Интернационал». Советуют посмотреть и послушать. Он командировал сначала Комиссию. «Ну, что?» — спрашивает Ленин. «Изумительно! Настоящий “Интернационал”... Только не целиком...» — «Как так?» — «Все великолепно было, когда шла речь о разрушении старого мира, а как дошло до “мы новый лучший мир построим”...» — «Что же?» — «Обосрался!»

Зашли чекисты к еврею: «Золото есть?» — «Вот». Достает из-под шкафа целый кувшин царских червонцев. «Где взял?» — «Царь дал». — «За что?» — «Извините, но я занимаюсь художественным пердением. Вот, было, пойду к царю, исполню таким образом “Боже, царя храни”, он мне бросит червонец». — «Если через неделю исполнишь так “Интернационал” — оставим тебе все это золото». Через неделю еврей принес все золото в ЧК: «Не могу, товарищи!» — «Почему?» — «Как дойду до “Мы наш, мы новый мир построим”, так обсираюсь».

Рассказывали, например, такую историю: как-то Калинин был в Сибири, и крестьянин пригласил его к себе на обед. После обеда крестьянин показал Калинину петуха, который пел «Боже, царя храни». Тогда Калинин посоветовал крестьянину научить петуха петь «Интернационал». Прошло время, и крестьянин приехал в Москву. Пришел к Калинину и принес ему того петуха. Калинин спросил: «Ну как, поет петух «Интернационал»?» — «Поет, — сказал крестьянин, — только не весь. Споет: “Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем”... и непечатно выражается. “Мы наш, мы новый мир построим” петь не хочет».

После революции 1917 года большевики ввели в СССР свой «религиозный» культ: вместо Бога выбрали себе Карла Маркса, вместо апостолов — Энгельса-Ленина-Сталина и Политбюро. Чтобы увековечить свой культ, ввели соответствующие имена, которые торжественно давали не на крестинах, а на так называемых «звездинах». К таким именам относились: Коммуна, Октябрь, Революция, Капебеус и другие. В одном из уездных городов Украины была уже целая советская семья. Мужа звали Октябрь, жену его Коммуной, а маленькую дочь назвали Революцией. И вот однажды ночью в этой семье случилась неприятность: у дочки заболел живот. Первой об этом узнала Коммуна, и стала звать своего спящего мужа, чтобы встал и помог переодеть ребенка: «Октябрь! Слышишь, Октябрь! Встань-ка...» — «А?» — спросонья хмыкнул муж. «Вставай, говорю, скорее, потому что наша Революция обкакалась...»