Бим и Бом

Передаются из уст в уста остроты популярных клоунов Бима и Бома, которые то портрет Троцкого «повесят», то изображение Ленина «поставят к стенке», то, будто бы, — один в белом, а другой в красном балахонах, заводят борьбу перед троном, на котором лежат атрибуты царской власти, и в разгаре борьбы не увидят, как некто «в пейсах»* воссядет уже на трон, а когда им резонер, артист того же цирка, скажет, указывая на занятый трон: «Что вы деретесь попусту, — разве не видите?» — они отвечают: «Мы-то видим, а вот эти дураки чего смотрят?», — и при этом показывают пальцем на гогочущую толпу цирка.

Генуэзская конференция. Сидят Ллойд Джордж и Красин. Ллойд Джордж во фраке и Красин во фраке. У Ллойд Джорджа в петлице гвоздика и у Красина в петлице гвоздика. У Ллойд Джорджа бриллиантовые запонки и у Красина бриллиантовые запонки. У Ллойд Джорджа часы с золотой цепочкой и у Красина часы с золотой цепочкой. У Ллойд Джорджа золотой портсигар с надписью: «Сэру Ллойд Джорджу от избирателей такого-то округа» и у Красина золотой портсигар с надписью: «Савве Тимофеевичу Морозову от благодарных служащих».

В двадцатые годы, когда советской властью был объявлен девиз «опрощения» всего, нам привелось увидеть в цирке сцену-насмешку над советской действительностью. На сцену вышел клоун Бим с чемоданом и повстречал другого клоуна — Бома. После взаимного приветствия Бим спешил сообщить Бому, что он только что вернулся из-за границы с международной конференции, где он видел многих известных политиков: «Видел и нашего наркоминдела и английского премьер-министра Ллойд Джоржа, как они благородно и с достоинством разговаривали». — «Не может быть! — воскликнул Бом, — наверное, Литвинов все “товарищ Ллойд Джорж” и сам в кепке и простых ботинках, а носки с дырками». — «Нет, нет! — ответил Бим, — Литвинов одет так же, как и Ллойд Джорж, и называл его “господином”». — «Не могу себе представить, чтобы между ними не было разницы! — не унимался Бом. — На англичанине, наверное, фрак, а на советском наркоме — пиджачная пара?» — «Нет, нет, и на Литвинове тоже фрак!» — уверял Бим. Бом не мог примириться с тем, что Литвинов ничем не отличался от английского премьер-министра, и добавил: «Наверное, на Ллойд Джорже были цилиндр и лакированные туфли, а на Литвинове — в лучшем случае шляпа, если не кепка, и простые туфли?» — «Представь себе, Бом, на Литвинове — тоже цилиндр и лакированные туфли! — заверил Бим. — Литвинов ничем не отличался от Ллойд Джоржа». Бом же не мог смириться с тем, что грубость советчиков не проявилась хоть бы в чем-нибудь, и он продолжал приставать к Биму: «Но, наверное, когда Ллойд Джорж закуривал, то достал из кармана золотой портсигар с надписью: “Дорогому Ллойд Джоржу от благодарных рабочих”, а Литвинов — коробку с папиросами “Казбек”?» — «И Литвинов, когда закуривал, то тоже достал золотой портсигар с надписью: “Дорогому Савве Морозову от благодарных рабочих”!» — безапелляционно уверил Бим.

Выходит Бим на сцену и начинает старательно вытирать о пол сапог, выражая на лице отвращение, морща нос. «Что ты делаешь, Бим?» — «Да вступил… в партию», — отвечает.

Знакомый к своему приятелю: «Вы, кажется, вступили в ВКП». Тот внимательно осматривает свои ноги. «Что вы, что вы? Где? Нет, нет...»

Пришел старик домой и говорит старухе: «Старуха, я в партию вступил». Старуха: «У, дурак старый, сколько раз я тебе говорю: одевай очки. Вчера в навоз вступил, сегодня — в партию».

Муж пришел домой и говорит жене: «Понимаешь, я вступил в партию». — «Ты всегда во что-нибудь вступаешь!..»

«Слушай, Бом, на днях мой приятель приехал из Лондона и рассказал мне, что он сам слышал, как Чемберлен объяснялся в любви нашему Полпредству, говорил, что он в силу служебных своих обстоятельств должен нас ругать, а в душе он сочувствует коммунизму». — «Ха, ха, не может быть, что Чемберлен сочувствует коммунизму. А наше Полпредство что ему на это?» — «Наши удивились и спрашивают его: так вы к какой партии принадлежите? Ну а он и говорит: “Я поч-ком”. Это значит почти коммунизм, вот наши и спрашивают, что же это значит “почти”. А он и говорит, мы только в двух вопросах расходимся с вами, и то в принципиальных, то есть в транспортном и аграрном. В транспортном — вы хотите ездить на нас, а мы на вас, а в аграрном — вы нас хотите угробить, а мы вас… ха, ха, ха, словом “почком”».*

«ЧУМ. Это что же такое за чум? Не чума ли?» — «Нет, не чума, а вроде чумы. Чум — это значит Частный универсальный магазин». — «Это что же, конкуренция кооперативам?» — «Ничего подобного. Наоборот, мы в полном контакте с кооперативами. У нас недавно даже было общее собрание, мы по всем вопросам пришли к соглашению, только в одном вопросе разошлись. Это в вопросе о воздухоплавании». — «Воздухоплавании? В чем же вы разошлись?» — «Видите ли, они хотят, чтобы мы вылетели в трубу, а мы хотим, чтоб они вылетели в трубу».

Подумав о Радеке, вспомнил его шутку-каламбур, пущенную в 1928 году, когда тот был в Томске, в ссылке. Но теперь уже сосланный Сталиным. Шутку эту Сталин ему не простил. Генсеку передали, что в своем кругу Радек сказал: «У нас со Сталиным расхождение по аграрному вопросу: он хочет, чтобы моя персона лежала в сырой земле, а я хочу — наоборот…».

«Какая разница между коммунизмом и фашизмом?» — «Почти никакой. Если и есть расхождения, то только по двум вопросам: по транспортному и по земельному». — «Какие же?» — «Фашисты хотят ездить на коммунистах, а те — на фашистах. Опять же фашисты хотят коммунистов угробить, а коммунисты — фашистов».

Бим: «Позволь тебе рассказать, мой друг, занимательную историю. Из окна богатого американского дома хозяйка увидела, как неизвестный ест траву в ее саду. «Что вы делаете?» — спросила леди. «Я безработный, два дня ничего не ел...» — «Ах несчастный! Мне вас очень жалко... Подите, голубчик, в тот угол, там трава погуще».

Демонстрация в Лафайет-парке перед Белым домом. Несколько тысяч студентов сидят на газонах и едят траву. К ним выходит Картер и спрашивает: «Что у вас случилось? Почему вы едите траву?». — «Потому что мы совсем обнищали, больше нам нечего есть». Картер достал чековую книжку, выписал чек на миллион долларов и отдал его студентам. Советские студенты, узнав об этом, пришли к Кремлю, сели на газон и принялись есть траву. К ним вышел Брежнев и спросил, почему они едят траву. Студенты ответили: «Стипендии у нас маленькие, мы все время голодные, вот и вынуждены есть траву». Брежнев достал из кармана горсть пятаков, раздал их студентам и сказал: «Так вы садитесь на метро и поезжайте в Сокольники, там трава сочнее».

Бом: «А теперь объясни — что такое очередь». Бим: «Очередь — это большое собрание людей, которые стараются пройти в магазин без очереди».

Одному усердному совслужащему удалось получить записку на ж/д станцию о том, чтобы ему выдали «билет по броне без очереди». На станции он сует записку кассиру. Тот указывает: «Станьте, пожалуйста, вон в ту очередь». — «Позвольте, но ведь там сказано “без очереди”». — «Та очередь как раз и есть для тех, у кого записки “без очереди”».

«Скажи пожалуйста, Бом, ты видел в Большом театре балет “Красный Мак”?» — «Нет, я в Большой театр боюсь ходить. Еще Голованов бить будет». — «Что же тебе его бояться, ведь ты же не еврей?» — «Ну да… Набьет тебе физиономию, а потом доказывай, еврей ты или нет»*.