НКВД

В зоопарке произошло чрезвычайное проишествие. Звери голодали, и поэтому послали свою делегацию в правительство. По дороге их всех задержало НКВД и начало допрашивать. Первым вызвали осла. «Что тебя побудило подвергнуться вражеской агитации?» — «Видите ли, товарищи, голод... или, как говорят, трудности роста... Знаете, есть нечего. Хотим, чтобы немного добавили». — «А что ты делаешь в зоопарке?» — «Распределяю продовольствие жителям зоопарка, прибираю, и вообще к вашим услугам...» — «Добавить ему паек и прикрепить к закрытому распределителю НКВД», — сказал начальник НКВД. Веселый и довольный, отправился осел в зоопарк. Вторым пошел на допрос медведь. «А что ты делаешь в зоопарке, что хочешь увеличения пайка?» — «Я сижу в клетке целыми днями и качаю бревно». — «Ничего с тобой не станется. У нас миллионы молча качают бревна, а ты расхныкался». Лиса и Обезьяна зашли вместе. «Чего ты хочешь?» — спросили обезьяну. «Я хочу иметь увеличенный паек». — «А что ты там делаешь?» — «Я целыми днями изображаю людей». — «Ничего. Работай и дальше. Ты не заслуженная артистка республики. Можешь прожить и на то, что получаешь...» — «А что ты делаешь в зоопарке?» — спросили лису. «У меня много работы. Целыми днями бегаю по зоопарку, то подсматриваю, то подслушиваю разговоры обитателей и посетителей, и доношу...» — «Твоя работа полезна. Прикрепить к столовой И.Т.Р.».

1) В школе. Мальчик-еврей. «Кто написал “Евгения Онегина”?» — «Ей-богу, не я». 2) Отец: «Нельзя же так придираться к дитю, а может быть это в самом не он?». 3) Мать: «Саша, ты портишь мальчику все положение в школе, надо было сказать: “Да, это он написал «Евгения Онегина», но, честное слово, он больше не будет”. 4) Педагогический совет. Рабочий-шеф (сидит, сидит, ничего не понимает): «В чем дело? Кто его отец? Кустарь? Он написал!»*. 5) Отец пошел в ГПУ с жалобой, что учитель — юдофоб и травит его сына. Учителя вызвали. Он смеялся сначала, но на четвертый день сидения подписал бумагу: «Считаю свое поведение наглой выходкой звериного классового врага и признаю, что “Евгения Онегина” написал я сам». 6) В литературных кулуарах. А. Жаров (с интересом): «Скажите, неужели так и не удалось наконец выяснить, кто же написал “Евгения Онегина”?».

Над «признаниями» в Москве откровенно издеваются. Успехом пользуются рассказы вроде того, что Алексей Толстой, после ареста и допросов, признал, что написал «Гамлета», и т. д.

В школе учитель, заметив бездельника, обращается к нему: «Ты все лодырничаешь, скажи-ка мне, кто написал “Гайдамаки”*?» — «Не я, товарищ учитель, ей-богу не я...» — «Дурень! Вон из класса и пришли ко мне отца». На следующий день приходит отец. Учитель жалуется ему, что мальчишка — лентяй, не учится и не слушается. На вопрос, кто написал «Гайдамаки», отвечает: «Не я, товарищ учитель, не я». Такого ученика выгнать надо. Отец примирительно: «Товарищ учитель, а может быть и правда не он написал...». Учитель вызывает мать мальчика и рассказывает ей то же самое. Мать выслушала и отвечает: «Товарищ учитель, а может и правда не он написал такое... А кроме того, он же маленький...». Учитель рассвирепел и выбежал из школы. На улице встречает священника. «Так и так, отец Онуфрий, мальчишка ленится, не учится. Спрашиваю, кто написал “Гайдамаки”, отвечает “не я”. Вызываю отца, рассказываю ему ему, а он тоже считает, что не сын написал, мать — тоже». «А скажите пожалуйста — сказал отец Григорий, — ученик тот православный или иудей?» — «Иудей, отец Григорий, иудей». — «Ну, тогда “Гайдамаки” написал наверняка он». После занятий учитель встретил на улице знакомого следователя НКВД и рассказал ему всю историю. «Мальчишка ленится, не учится. Спрашиваю, кто написал “Гайдамаки”, отвечает “не я”. Рассказываю отцу, тот — не сын написал, матери — то же самое. Священнику — тот говорит, что раз иудей, значит точно он написал». — «Любопытная история», — задумчиво говорит следователь. Через неделю они снова встретились, и следователь говорит учителю: «Я же сказал, что это любопытная история. Арестованы все четверо — ученик, его отец, мать и священик. Все сознались что вчетвером написали “Гайдамаки”».

Новый школьный учитель задает в восьмом классе вопрос: «Кто взял Бастилию?» Никто не знает. Он в ужасе рассказывает об этом директору. Тот: «А что, очень нужная вещь? Не беспокойтесь, они ребята ничего, в конце концов отдадут». Учитель в еще большем расстройстве рассказывает об этом завучу. Завуч: «В каком восьмом? “Б”? Эти не отдадут».

Арестовали человека по подозрению в опасных идеях. Привели в НКВД. «Что он говорил?» — «Да ничего». — «А в чем дело?» — «Да в том, что он ничего не говорил!»

По донесению агента НКВД арестовали рабочего ХТЗ* Александра Бойко. На допросе следователь спрашивает: «Ты снял портрет Сталина?» — «Да, я сделал это по воле жены». — «Так, значит и жена твоя принимала участие в этой контрреволюции?» — «Получается, что так... Она белила хату и попросила меня снять портрет. Вот и все».

Отчего люди счастливы. Пришел немец домой. Жена подала ему отбивную и пиво. Он поужинал, лег с женой в постель и был счастлив. Пришел домой англичанин. Жена принесла ему ужин. Потом он вышел погулять с собакой. После его возвращения они пошли спать. И были счастливы. Пришел домой француз и не застал жену дома. Он взял бутылку шампанского и поехал к любовнице. И был счастлив. Пришли поздно вечером домой с работы русский и его жена. Задержались на собрании, где громили очередных «врагов народа» и все единогласно требовали для них расстрела. Успели поругаться и легли спиной друг к другу. Заполночь стук в дверь. «Кто там?» — «НКВД! Открывайте». Вошли. «Петров? Вы арестованы. Вот постановление об аресте и обыске». — «П-простите, я Иванов! Петровы живут этажом выше. Над нами». Чекист (дворнику, выходя): «Опять напутал спьяну?!». И, несмотря на шум, доносящийся сверху, Ивановы легли спать и были счастливы...

Ночь тридцать седьмого года. Шум на лестнице, шаги, голоса. Муж и жена у себя в комнате оба не спят, напряженно прислушиваются. Звонок в дверь, муж идет открывать. Жена лежит ни жива ни мертва, ждет самого страшного — прихода энкаведешников, ареста мужа. В его наркомате уже многих взяли, кабинеты пустуют. Муж возвращается: «Представь, пожар на нашем этаже, лестница вся в огне, пожарный с трудом пробился, эвакуировать нас будут через окно. Пойдем, ты мне поможешь привязать Коку к спине». Жена: «Пожар? Всего лишь пожар... Слава богу!».

Ночью в квартиру стучит каблуками управдом и орет: «Пожар! Горим!..» Перепуганный жилец, открывая дверь: «Ну слава Богу, а я уже думал худое...»

Над разрушенным бомбами Берлином пролетают Гитлер и Геринг. «Я брошу мужчинам свои карточки на табак и шнапс, — говорит Геринг, — и тогда все мужчины будут за меня». — «А я брошу свои карточки женщинам на туфли, пудру и белье, — сказал Гитлер, — и тогда все женщины будут за меня». Услышав это, летчик говорит: «Брошу-ка я лучше вас обоих вниз — и тогда весь народ будет за меня».

Хрущев и Булганин летят в самолете. Булганин: «Брошу в окно сторублевку. Найдет кто-то — порадуется». Хрущев: «Брошу-ка я целую тысячу по десятке — многих обрадую!». Пилот: «Сбросил бы я, хлопцы, вас обоих вниз: весь мир бы порадовал!..»

Летят самолетом члены советского правительства, члены ЦК партии и энкаведисты. Они смотрят в окна и видят, что люди тяжело работают на поле. Первым заговорил один из членов правительства: «О, рады бы были люди, если им бросить по пачке денег». — «Нет, — сказал другой, — рады были бы люди, если бы им сбросить хоть по килограмму колбасы и хлеба». — «Нет, — говорит энкаведист. — Рады были бы люди, если бы дать им декрет об отмене колхозной системы. Они бы это все разделили между собой». А потом спросили пилота: «Как ты думаешь? Рады были бы люди тому, что я сказал?» — «Нет, — ответил пилот. — Очень рады были бы люди, если бы я вас, вместе с самолетом, сбросил на землю».

Вернулся один старый эмигрант из заграницы на Украину. По приезде НКВД сразу забрало у него все деньги и имущество, а его направило в «специзолятор», то есть в концлагерь, чтобы выяснить, что он не шпион. На следующий день возвращенец попал к лагерному врачу. «На что жалуетесь?» — Спросил врач. «Я сумасшедший!» — «Что? Вы сумасшедший?» — «Да! Подумайте сами: прибыл из заграницы по своей воле в концлагерь...»

Еврея вызывают на Лубянку. Чекист просит написать письмо богатому брату, живущему за рубежом, посоветовать ему переехать с семьей в СССР и перевести сюда капитал. «Пишите тут же при мне, мы сами отправим, избавим вас от хлопот». Еврей пишет: «Приезжайте, дорогие, у нас очень хорошо, индустриализация, электрификация, коллективизация, промфинплан, политпросвет, новый быт, фабрики-кухни, ясли, физкультпарады, культурпоходы. Если вы приедете, то в скором времени обязательно увидитесь с Авраамом, Исааком, Иаковом, Иосифом, Саррой, Ревеккой». Чекист очень доволен письмом. Еврей выходит на улицу и радостно потирает руки: «Малограмотные адиоты! Библии не читали. Откуда им знать, что я перечислил не московских родичей, а библейских праотцев, которые давным-давно на том свете? Дал понять брату: кто приедет, быстро отправиться к праотцам».

Рабинович давно прекратил переписку со своими родственниками за границей. Его вызывают в НКВД и требуют написать им «бодрое» письмо. «Дорогие, приезжайте к нам, — пишет Рабинович, — мы строим коммунизм. Если приедете, то скоро увидите дедушку Боруха, бабушку Лею, прабабушку Сарру. У нас тут рай!»

Захотели большевики уйти от власти; но нельзя же уйти так, надо иметь предлог. «Интервенцию» накликать не удалось. Решили устроить «бунт» и, чтобы поднять его, приказали перепороть всех, а сами заперлись в Кремле и ждут вестей от ГПУ. Но — тишина. «Не бунтуют?» — «Нет. Краснопресненский район перепороли, теперь хамовнические стали в очередь». Вдруг шум. «А, наконец-то!» Оказывается: «Все шло хорошо, а тут из-за того, что явилось ЦЕКУБУ* и потребовало, чтобы ему пороться вне очереди — ну а другие не пропускают».

Однажды кремлевские вожди решили уйти на покой. Чтобы суметь выйти из игры достойно, они решили спровоцировать что-то вроде революции, которая дала бы им возможность красиво уйти со сцены. Были обнародованы разного вида суровые декреты, но население подчинилось им, не показывая ни малейших признаков бунта. Наконец, Политбюро в отчаянии объявило неделю порки. Каждый из 11 миллионов членов профсоюзов вместе с семьей, должен быть публично выпорот в качестве дисциплинарной меры. Конечно, думали они, это будет причиной мятежа. Прошел первый день порки, затем второй, но никаких признаков бунта не было замечено. Наконец, на пятый день вожди с кремлевской стены заметили приближающуюся толпу. Они подумали радостно, что восстание началось. Но когда толпа подошла ближе, они разобрали надписи на лозунгах: «Через порку к социализму!», «Порите сильнее для нашей революции!» и так далее. Удрученные этим кремлевские вожди поняли, что их замысел провалился. Но вдруг [в толпе] возникло движение. Какая-то взволнованная группа прорвалась вперед. Они устремились прямо к стенам Кремля, и надежды Политбюро на народное восстание вновь воскресли. Однако эта группа подняла в воздух свой лозунг: «Мы — инженеры, в связи с необходимостью инженеров для индустриализации требуем, чтобы нас высекли вне очереди!».

Неустанно «заботясь о нуждах трудящихся» (напр. посредством нищенского жизненного уровня, чисток, лагерей), Сталин захотел однажды проверить, насколько народ стал покорным. Он объявил, что в такой-то день на Красной площади в Москве состоится «всенародное целование» его собственного зада. Пропаганда разъяснила, как именно народ должен ликовать и с каким энтузиазмом прикладываться. В назначенный день началась грандиозная демонстрация трудящихся, которые шли в стройных колоннах со знаменами, транспарантами, плакатами и портретами «величайшего». Ярко блестел на солнце зад «родного, любимого», который стоял на лобном месте в нужной позе. «Организованно», в порядке очереди, люди подходили к «отцу народов» и, облобызав гениальный зад, отходили. «Любимейший» оглядывался по сторонам: везде царили порядок, организованность, спокойствие — полная покорность. И вдруг... в двадцати шагах от «величайшего» началась какая-то заварушка — крики, ругань, скандал и свалка. Мигом вынырнули НКВДисты. Одна часть их стеною окружила «родного», а другая бросилась усмирять бунт. Сам «гениальнейший» перевернулся, присел на корточки и начал дрожать от... храбрости. Но пара ударов — и порядок восстановлен. От места свалки возвращается сияющий НКВДист. «Ишьто случылос?» — «Все в порядке, Иосиф Виссарионович, просто Академия наук хотела пролезть целовать без очереди».

Брежнев с членами Политбюро долго думал, как бы им привести страну к коммунизму. Наконец они решили, что для перехода от социализма к коммунизму необходима революция. Но как привести народ к ней? Резко повысили цены на все товары, снизили зарплату, изъяли товары из магазинов — народ терпит и молчит. Кому-то пришла в голову идея: задеть национальную гордость, обязать всех граждан СССР прибыть в Кремль для того, чтобы поцеловать Брежнева в зад. Это распоряжение напечатали в газетах. Наутро Брежнев проснулся от какого-то шума, ругани, грохота под окном. Он быстро вызвал референта и спросил: «Что там? Наверное, уже революция началась?». Референт сбегал, узнал все и докладывает: «Нет, Леонид Ильич, там собралась огромная толпа желающих выполнить ваш приказ, а Союз писателей решил влезть без очереди».

Председатель колхоза едет домой с работы, там, на дороге, волки сидят, не дают дорогу. Он кричит, а они не идут! Сено все сжег, а они не идут! «Сейчас я вас в колхоз свой запишу!» — сказал он. Они хвост поджали и убежали.

Представители трех наций — русский, англичанин, американец — едут на джипе по СССР. Поперек дороги встала корова, надо ее согнать. Англичанин корове: «Английская королевская семья будет недовольна». Никакого впечатления. Американец корове: «Мы срежем СССР поставки по лендлизу». Никакого впечатления. Русский подходит и говорит корове тихо на ухо что-то очень короткое. Корова тут же уходит. «Что ты ей сказал?» — «Сказал: “Отдам в НКВД”».

Едут Сталин, Черчилль и Рузвельт в автомобиле втроем после Тегеранской конференции. И вдруг корова преграждает путь. Встала и ни с места. Шофер вышел из машины, начал гнать ее — она не уступает дорогу. Входит он в машину и говорит: «Что делать? Я никак не могу ее отогнать». Тогда Черчилль говорит: «Я пойду прогоню». Вылезает. И сколько он ее ни гнал, она ни с места. Рузвельт расхохотался и говорит: «Ей надо просто по-деловому заявить, чтобы она освободила дорогу. И все». Вызвался это сделать. Ну а корова опять ни с места. Сталин вышел. Мягко подошел к ней и что-то ласково пошептал на ухо. Она как пустится бежать! И по сей день ее не видели. В автомобиле его спрашивают: «Что за магическое слово вы сказали корове, что она убежала?» — «Ничего особенного. Просто сказал ей, что если она не уйдет, я ее в колхоз заберу».

Советский гражданин, подозреваемый в хранении иностранной валюты, был доставлен в обычное для таки случаев место, однако настаивал, что у него ничего нет. В конечном счете ему предложили, для того чтобы освободиться, указать двух других, у кого есть валюта. «Конечно! — мгновенно ответил тот. — Рокфеллер и Морган*».

К врачу приходит молодая кокетливая деревенская бабенка, доктор просит ее раздеться. «Что ты милый, я замужняя», — жеманится та. «Ну и лечить не буду, пока не разденешься». Женщина начинает раздеваться и, приблизясь к врачу, игриво толкает его в бок и говорит: «А ты чего не раздеваешься?».

В те времена НКВД распространяло разные слухи и сплетни для дезинформации подсоветского населения. Основной мотив был: «Польша отсталая и мы несем туда культуру». Ходил такой анекдот о советской бесплатной медпомощи. В амбулатории советский врач принимает больных. Входит рослая пышная девка. Врач заполняет карточку: «Имя? Фамилия? Возраст? На что жалуешься?». Девка отвечает. Врач: «Ну ладно, иди за ширму, раздевайся, сейчас осмотрим». Врач продолжает писать. Через минуту идет за ширму. Девка стоит там в нерешительности. Врач: «Чего же ты не раздеваешься? Я же сказал тебе!». Врач возвращается к столику, пишет дальше. Через минуту идет снова за ширму. Девка продолжает стоять неподвижно. Врач: «Ну чего же ты не раздеваешься?». — «А ты сам, чорт, чего не раздеваешься?!»

Наркоминдел СССР Литвинов в Штатах. Банкет. Он идет в уборную, исчезает. Его идут искать. «Не могу выйти. Дверь заело». — «Так она же открывается автоматически. Вы, наверное, не спустили воду...» Месть Литвинова. Он в Москве потратился, приказал точно таким же манером устроить дверь в уборной своего наркомата. Банкет, американский посол в Москве Буллит идет в уборную и исчезает. Литвинов идет за ним, с торжеством спрашивает: «Вы, верно, воду не спустили?». И слышит из-за двери полный отчаяния ответ: «Цепочка оторвана, рычаг сломан, воду спустить невозможно*».

Товарищ Вышинский был на конференции министров иностранных дел в Нью-Йорке. После неудачной дискуссии прижатому к стенке министром Маршалом Вышинскому стало плохо, и у него случилось внезапное расстройство желудка. Он покинул заседание и почти бегом побежал к туалету. Чуть-чуть не случилось с ним «мировой катастрофы». Освободившись от «пережитков капитализма в экономике», Вышинский хотел уже выйти из туалета, но дверь почему-то не открывалась, и как он уж той защелкой ни крутил, дверь не поддавалась. Это его еще больше разозлило против американских империалистов. Тогда он начал бить со всей силы кулаками в дверь. На этот стук прибежал рабочий, следящий за чистотой и порядком, и спросил: «Кто там? Что случилось?». — «Это я, Вышинский. Открывай дверь, иначе сломаю!» — «А, ты русский? Спусти воду, и двери сами откроются». Выслушав совет, Вышинский смыл унитаз, и, действительно, двери сами открылись. Через несколько дней, вернувшись в Москву, Вышинский сообщил Молотову о ходе конференции. Не забыл также рассказать о досадном случае в туалете. Рассказав подробно, как это произошло, он сделал ударение на том, что даже аппаратура прививает культуру: не спустишь после себя — не выйдешь, а как смоешь — сами двери откроются. Тогда Молотов приказал вывезти заграницу несколько эшелонов украинской пшеницы и купить в Америке такую же сантехнику в Кремль. Так и было сделано. Оборудование доставили в Москву, где намечалась очередная конференция. Кремлевские заправилы были очень довольны, что и у них есть туалеты, как в Нью-Йорке. Приехали в Москву все дипломатические миссии, чтобы обсудить послевоенное устройство дел. Но так как в каждом чужаке в СССР видят шпиона, были выделены для слежения агенты НКВД, и у туалета поставили вышколенных энкаведистов, знающих иностранные языки. Во время перерыва в конференции один из членов американской дипломатической миссии зашел в туалет. Он сразу обратил внимание, что туалет оборудован новейшей американской аппаратурой. Но когда дипломат хотел промыть унитаз, не было воды. Он хотел выйти, но дверь не открывалась. Постучал тихонько в дверь. «Кто там? Что случилось?» — «Это я, американец. Откройте, пожалуйста, дверь». Тогда энкаведист, открывая дверь, со своеобразной московской спесью сказал: «Я так и думал, что вы американец, потому что не знаете нашей техники». — «Да. Но вы должны были хотя бы воду подвести к нашей аппаратуре».

Кремлевский дворник встретил в одном из коридоров служанку Сталина. Уже несколько раз с ней встречался, но говорить не приходилось из-за присутствия охраны НКВД. Но в этот день никого не было, и поэтому между ними произошел разговор. Конечно, говорили не о любви, а о политике. Первым заговорил дворник: «А что там, сердце, слышно новенького? Ты же у самого Сталина ходишь — наверное, больше прочих знаешь?» — «Да хоть и знаю, но не скажу! О тайнах говорить запрещается. Ты же сам подписку давал, что будешь молчать обо всем, что слышал и видел в Кремле...» — «Ну давал, — немного испуганно ответил дворник. — Я это только так... Говорят, что будет страшная война с американскими империалистами». — «О, да! Война будет, и очень страшная. Это я наверняка знаю». — «А откуда ты знаешь? Может, тебе товарищ Сталин рассказал?» — «Нет, этого мне Сталин не говорил, но я это знаю по его подштанникам...»

В Харькове напротив дома НКВД строился оперный театр. При допросах арестованных следователь охотно показывал в окно пальцем на новостройку и кричал: «Вон строится опера, а ты пока сидишь в драме, которая для тебя может легко обернуться в трагедию!».

Одного еврея спрашивают: «Почему вы такой оптимист?» — «Вся история моего народа учит нас оптимизму». — «Такая печальная?» — «Почему печальная?.. Были египетские фараоны и евреи. Фараонов нет, евреи остались. Были древние вавилоняне и евреи. Вавилона нет, а евреи остались. Были древние греки и евреи. Греков тех нет, а евреи остались. Были древние римляне и евреи. Древний Рим исчез, а евреи остались. Была инквизиция и евреи. Инквизиции нет, а евреи остались. Был царизм и евреи. Царской России нет, а евреи остались. Был Гитлер и евреи. Гитлера нет, а евреи остались. Был Сталин и евреи. И Сталина уже нет, а евреи остались. Был Насер и евреи. И Насера не стало, а евреи живут. Теперь есть мировой коммунизм и евреи». — «На что это вы намекаете?» — «Ни на что. Просто мы вышли в финал».