Сталин

Приехали в город отец с мальчиком. Увидев на площади статую, сын спрашивает: «Папа, что это за человек?» — «Это Сталин, сынок». — «А кто он, папа?» — спрашивает мальчик. «Это вождь, ведущий...» — Но в это время около проходил неизвестный и отец умолк. «Куда ведет?» — не успокаивался сын. «Дядю твоего на Лубянку отвел, мать в Сибирь, а куда нас с тобой заведет — не знаю...»

«Хорошего ослика мы купили. Ученый и мудрый. Мать поставила молоко на скамью, а он вскочил на нее, сунул в миску передние ноги и нос, выпил все молоко, а потом стоит, облизывается... Как бы его назвать?» — «Если он действительно мудр, то назови Йосей. Ослик похож на Иосифа Сталина. Тот тоже мудрый лазить в чужие миски. На своем веку все время лазил то в украинскую, то в белорусскую, то еще в другую миску».

Идет война. Сталин вызывает маршала Жукова: «Товарищ Жуков, если Курскую дугу не выгнешь в нашу пользу, я тебя повешу!» Жуков возглавил тамошнюю армию, и немцы сломались. Сталин вновь вызывает Жукова: «Если сдашь Сталинград, повешу!». Жуков поехал в Сталинград и внес коренной перелом в войну. 9 мая. Сталин собирает Генштаб и поздравляет всех с победой: «Мы победили в тяжелой, жестокой войне. Но даже в такое нелегкое время мы находили место и для шуток. Не правда ли, товарищ Жуков?».

Сталин приглашает Жукова к себе в кабинет и говорит: «Товарищ Жюков! Немцы рвутся к Ленинграду! Если захватят город Ленина, колыбель революции, — расстреляю!» — «Можно идти?» — «Падажды! Если сдашь Москву — расстреляю!» — «Можно идти выполнять, товарищ Сталин?» — «Если возьмут Сталинград — тоже расстреляю!» Жуков срочно выехал в войска. На банкете в Кремле в честь Дня Победы Сталин произнес речь, где сказал: «Я поднимаю тост за маршала Жюкова! Маршал Жюков обладает двумя хорошими качествами: во-первых, он балшой палкаводец, во-вторых, маршал Жюков панимает и ценит шютку…»

В 43-м году на совещании в Ставке, прогуливаясь по комнате, Сталин обратился к генералу Е.: «А вы, товарищ, все еще на свободе?» Генерал вернулся домой напуганный, расстроенный, попрощался с женой, приготовился к аресту. Однако прошел день, два, неделя — его никто не побеспокоил. В начале 44-го года на совещании история повторилась, и Е. решил: погиб. Однако опять все обошлось. В конце того же года его вновь вызвали в Ставку. Е. ехать боялся: попадется на глаза Сталину, а тот вспомнит свои слова… Во время совещания Сталин подошел к нему и снова говорит: «Понять не могу, почему вас до сих пор не арестовали». И в этот раз все обошлось. Эпизод повторился и в начале 45-го года. А после окончания войны на банкете в честь победы Сталин сказал: «В самые трудные дни войны мы не теряли оптимизма и чувства юмора. Не правда ли, товарищ Е.?»

Поехал Сталин к землякам в Грузию. Идет по Тбилиси. Чистильщики обуви знай зазывают его — сапоги у него хорошие, заработать можно. Он и сам взглянул на свои сапоги, подошел к одному. Грузин задрал голову и узнал. «Тебя, отец, без очереди», — говорит. И щетками — раз-два, раз-два. К этому чистильщику очередь стояла. Некий профессор — сзади ему не видно переднего — орет: как это так без очереди. Когда Сталин ушел, профессор стал за это еще сильнее ругать чистильщика. «А ты кто такой?» — спросил тот. «Я профессор!» Чистильщик развел руками: «Профессор? Какой из вас профессор? Грипп был, грипп есть! Тиф был — тиф есть! Малярия была — малярия есть! Вот профессор, — показал он в сторону Сталина — Хлеб был — хлеба нет! Колбаса была — колбасы нет! Вино было, теперь вина нет. А вы говорите: про-фес-сор!» *

Комиссар внутренней торговли Микоян в анекдоте сравнивается с комиссаром здравоохранения доктором Семашко. «Вы не добились ничего, — упрекает Микоян своего коллегу. — Когда десять лет назад вы приняли дела, в стране была малярия, не так ли? Она осталась. Был тиф в стране — остался и тиф. Был…» — «А что же ваш комиссариат сделал?» — прервал его доктор Семашко. «Мой? — переспросил Микоян с гордостью. — Ситуация полностью отличается. Когда десять лет назад я принял дела, был хлеб в стране, не так ли? Теперь же его нет. Было мясо — теперь нет никакого. Был сахар...» и т.д.

Козловский однажды обратился к Сталину с просьбой: «Я никогда не был за границей. Очень хотелось бы съездить». — «Не убежишь?» — «Что вы, товарищ Сталин, родное село мне дороже, чем вся заграница». — «Молодец! Вот и поезжай в родное село».

До войны нарком сельского хозяйства Украины был вызван в Москву на политбюро доложить о каком-то сложном вопросе. Он спросил: «Как я должен докладывать: коротко или подробно?». Сталин ответил: «Как хотите. Можете коротко, можете подробно, но регламент ваш три минуты».

На юбилее своем Сталин повторяет свое утверждение, что за революцию он готов отдать свою жизнь каплю за каплей... Голос из публики: «Почему такой медленный темп?».

В 1929 году, в пятидесятилетие своего рождения, Сталин сказал: «За дело рабочего класса я готов отдать свою кровь каплю за каплей!». Тогда один еврей послал ему такую записку: «Товарищ Сталин, почему так понемножку, капля за каплей? Надо больше и больше отдавать свою кровь».

Парторг спрашивает меня: «Почему вы не были на последнем партсобрании?» — «Так оно было последним?! Так если бы я знал, то еще всю семью привел бы». Выхожу я из тюрьмы. Политикой больше не занимаюсь. Иду по Красной площади, спрашиваю милиционера: «Для чего это здесь такая высокая стена построена?» — «А это для того, чтобы всякие дураки через стену не прыгали». — «Куда: внутрь или наружу?» Выхожу я из тюрьмы. Политикой больше не занимаюсь. Иду снова по Красной площади, вижу: кого-то хоронят. Взялся я помочь нести гроб, а мне говорят, чтобы я убирался. Я и говорю: «Да вы не беспокойтесь, у меня плечо крепкое, я всех туда, в Кремлевскую стену, перетаскать могу».

Анекдот, который г-жа Грэди рассказала, «ходит по кругу» в Москве и повествует о том, как еврейский мальчик спас тонущего незнакомца, после чего благодарный незнакомец сказал, чтобы тот просил в награду все, что пожелает, и он это получит. «Я могущественный — я Сталин», — сказал он. Мальчик, поняв, ахнул, а потом сказал: «Если вы действительно Сталин, то не говорите никому, что это я вас спас». Г-жа Грэди выразила удивление, что министерство иностранных дел так откровенно указало анекдот о Сталине как основание для высылки вместо каких-нибудь более общих причин, могущих вызвать раздражение властей*.

Воззвание к крестьянам, распространявшееся среди слушателей курсов «Крестьянской газеты»: <...> Политика Сталина — политика крови и нищеты трудящихся. Не случайно появился в народе анекдот. Один крестьянин где-то спас Сталина, Сталин спрашивает этого крестьянина, что за это дать. Крестьянин попросил его только не говорить крестьянам, что он его спас. Если бы крестьяне узнали о таком геройском подвиге своего товарища, то они его убили бы.

Мужчина рассказал политический анекдот о том, как Сталин попросил сапожника сшить ему хорошие сапоги: «Как будут хорошие, скажу, чтобы о тебе в газете написали». А сапожник попросил Иосифа Виссарионовича — не надо в газете: «Потому убьют меня».

Офицер, ненавидимый своими подчиненными, упал в реку и стал тонуть. Солдат нырнул и вытащил его на берег. Тот, понимая, что он чудом спасся от смерти, спрашивает, как его вознаградить за свое спасение. «Просто держите все это в секрете», — отвечает солдат. «Странно, почему?» — «Потому, что если об этом узнают мои товарищи, они набьют мне рожу».

17 марта с. г. на уроке обществоведения на проработке 17-го партсъезда ученик 5-го класса Малецкий, 14 лет, подошел к доске, на которой были написаны буквы СССР, и закричал на весь класс: «СССР — это Смерть Сталина Спасет Россию». Отец Малецкого — рабочий завода «Пролетарий», член ВКПб с 1924 г.

Потавин В.М. (1925 года рождения, русский, образование низшее, разнорабочий железной дороги, ст. Петрозаводск) 4 марта 1953 г. после сообщения о болезни Сталина рассказывал анекдоты: расшифровки слова «Спорт» и «СССР» «в антисоветском духе с террористическим выпадом против Вождя».

Офицер поучает немецких новобранцев: «Помните, ребята, ваш отец — Гитлер, а ваша мать — фашистская Германия». — «Как бы мы хотели остаться круглыми сиротами!» — воскликнули новобранцы, когда офицер отошел.

Экзаменаторы задали / Вопросы девочке одной: / «Кто твой отец?» — «Великий Сталин. / Он всем у нас отец родной!» / «А мать твоя?» — «Страна Советов». / «А спать идешь с какой мечтой?» / — «Желаю с утренним рассветом / Проснуться круглой сиротой!»

Учитель в школе спрашивает детей: «Кем хотел бы каждый из вас быть, если бы он был сыном Сталина». Один мальчик пожелал быть Героем Советского Союза, другой — маршалом, третий — великим писателем и т. д. Только один маленький мальчик сидел сзади и молчал. «Ну а ты?» — спросил учитель. «Сиротою», — ответил ученик.

На «политбеседе» отвечает первым партиец. «Кто ваш отец?» — спрашивает ведущий занятия. «Сталин!» — «А ваша мать?» — «Партия, ВКП(б)!» — «В чем заключается ваше желание?» — «Умереть в бою за них против мирового фашизма!»* После этого спрашивают беспартийного: «Ваш отец?» — «Сталин!» — «Ваша мать?» — «Партия!» — «Чего вы больше всего хотели бы?» Беспартийный колеблется… «Собственно говоря, я ничего не имел бы против того, чтобы остаться сиротою...»

Генерал перед фронтом солдат. «Рядовой Иванов! Кто ваш отец?» — «Вы, товарищ генерал!» — «Кто ваша мать?» — «Красная Армия, товарищ генерал!» — «Кем вы хотите быть?» — «Отличником боевой и политической подготовки!» — «Молодец, солдат Иванов! Солдат Петров! Кто ваш отец?» — «Вы, товарищ генерал!» — «Кто ваша мать?» — «Красная Армия, товарищ генерал!» — «А кем вы хотите быть?» — «Отличником боевой и политической подготовки!» — «Молодец! Солдат Абрамович! Кто ваш отец?» — «Вы, товарищ генерал!» — «А кто ваша мать?» — «Красная Армия, товарищ генерал!» — «Кем вы хотите быть?» — «Сиротой, товарищ генерал».

Принимают в партию Али и Мухаммеда. Первым пошел Али, а Мухаммед подслушивает у двери. У Али спрашивают, как он относится к товарищу Сталину. Али отвечает: «Он мне как отец родной!» — «Иди, Али, ты принят». Входит Мухаммед, у него тоже спрашивают, как он относится к товарищу Сталину. Мухаммед отвечает: «Я его уважаю, как отца нашего Али». — «А разве ты не считаешь товарища Сталина родным отцом?» — «Нет, моя мать честная женщина».

Брежнев привез из Америки тест для проверки годности министров. Он вызывает Косыгина. «Извини, Алексей, дружба — дружбой, это правильно, а служба — службой! Если пройдешь тест — останешься, нет, — вот тебе бог, а вот и порог!.. Сын моего отца, но не я? Ну, кто это?» — «Мой брат!» — «Годишься, иди». Заходит Подгорный и получает от Брежнева тот же вопрос. «Можно подумать?» — говорит Подгорный. Он думал час, два, потом заходит обратно и говорит: «Не знаю, выгоняй!.. Но кто же это? Я хотел бы знать». — «Дурак!.. Это же брат Косыгина!»

Райком. Принимают в партию. Первым зашел Петр Иванович. Выходит сияющий, большой палец кверху. «Спросили — кто такой Брежнев? Я ответил: “Отец мой родной”. Очень они были довольны». Следующий Иван Петрович. Выходит понурый, большой палец в землю. «Вопрос то же самый... Я ответил: “Родной отец нашего Петра Ивановича”. Рассердились, выгнали меня. Ну, скажите, где справедливость?»

«Эх, была бы моя воля... Я бы взял железную палку, раскалил один конец и холодным концом сунул бы ее Сталину в задницу». — «Почему же холодным?» — «А чтобы он вытащить не мог».

«...Значит, оне в те поры собранье — комитет проводили, что да как решали, как войну завершить и как дальше делу быть. Ну, это дело такое, все время за столом не высидишь, пошли отдохнуть, в палисаде и скамеечки крашеные для их приготовлены. Сидят оне, отдыхают, перекур вроде. И разговорились, друг мой, насчет Гитлера. “А что, робята, говорят, ежели бы нам сейчас этого Гитлера сюда залучить, чего мы с ним, сукой, сделали? Какую ему, подлюге, казню постановили?” Федор переставил ведерко с окунем, покашлял. “Да. Англиец — Черчилль, значит, говорит, что надо бы его, вражину, поставить перед всем народом да на перекладине и повесить, как в старину вешали, чтобы неповадно другим было. А вы, — спрашивает, — вы, господин американской Рузвельт, как думаете?” Рузвельт это подумал и отвечает, что нечего с Гитлером и канитель разводить. Пулю в лоб, да и дело с концом, чем скорее, тем лучше. Да. Доходит, значит, очередь нашему русскому Сталину говорить. Так и так, а вы как, Иосиф Виссарьенович? Сталин трубку, значит, набил и говорит: “А вот что, товарищи, я сам это дело не буду решать, а давайте мы у часового вон спросим. Позвать, — говорит, — сюда советского часового”. А часовой на посту стоял в кустиках. Значит, охранял начальство. Прибежал, доложил по уставу. Так и так, товарищ Сталин, прибыл боец такой-то. По стойке “смирно” встал, ждет, чего дальше будет. “Чего ты, братец, — спрашивают, — чего бы с Гитлером сделал, ежели бы он сейчас в наших руках был?” Солдатик говорит, что надо сперва этого Гитлера изловить, а потом бы уж говорить. “Ну а все ж таки, ежели бы он пойман был”, — спрашивают. “А я бы, — говорит, — вот что сделал. Я бы, — говорит, — первым делом взял кочергу от печки”. — “Ну?” — спрашивают. “Вторым делом, — говорит, — я бы эту кочергу на огне докрасна накалил”. — “Ну?” — “Ну а потом бы и сунул эту кочергу прямо Гитлеру в задницу. Только холодным концом сунул бы”. — “Это почему, — вожди-то спрашивают, — холодным?” — “А это, — говорит, — чтобы союзники не вытащили”».

«Ох, я бы пошел к Сталину и сказал прямо, что я о нем думаю». — «Ну, и тебя посадят. Что хорошего? Надо тонко, изящно и окольным манером». — «Как это — окольным манером?» — «Ну, например, так. “Скажите, пожалуйста, кто вас бреет, Иосиф Виссарионович?” Сталин отвечает, допустим, что Печкин. “Плевал я на работу Печкина!”»

В кабинете раздался телефонный звонок. «Алло». — «Директора театра мне». — «Я вас слушаю. Кто это говорит?» — «Сталин». Из трубки гудки «занято». Сталина опять соединяют с театром, отвечает секретарша директора: «Алло». — «Мне директора. Почему он вешает трубку?» — «Директор умер минуту назад от разрыва сердца…»

Один человек спустился к Москве-реке купаться, и его стало увлекать течение. Он стал показывать руками людям, стоящим на берегу, что тонет, но никто не обращал внимание. Увидел несчастный, что нет у него надежды, собрал остаток сил и закричал: «Долой Сталина! Смерть Сталину!». Тут же все прыгнули в реку, вытащили тонущего из воды — и передали его в Чека…

Вчера вечером, после Цирка, я иду домой и слышу, что кто-то на Цветном бульваре, в сквере поет. Я поинтересовался и пошел посмотреть. И вижу, двое отчаянно дерутся. У одного разбит нос, подбитый глаз, а он поет. В это время подходит милиционер и говорит: «Кто смеет нарушать ночную тишину и почему вы поете?». — «Видите ли, гражданин милиционер, он на меня напал и хотел ограбить. И если бы я только звал на помощь, тогда бы вы не пришли. Так я решил петь до тех пор, пока вы придете».

Кавказец приехал в Москву и рассказывал: «В Тбилиси есть художественный театр. Все актеры — грузины, и как только они поднимаются на сцену и открывают рты, весь театр плачет». Услышал рассказ кавказца один еврей, и сказал ему в ответ: «Что здесь особенного? Здесь, в Москве, у нас есть всего один грузинский актер, и когда он поднимается на сцену и открывает рот, вся Россия плачет…»

Два еврея сидят на концерте Ойстраха. Мойша плачет и говорит соседу: «Смотри, Абраша, один еврейский мальчик играет, а пятьсот человек плачут». — «И чего тут плакать, Мойша. Я знаю одного грузинского мальчика, который-таки не играет, а сто восемьдесят миллионов плачут».