Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович

Козловский однажды обратился к Сталину с просьбой: «Я никогда не был за границей. Очень хотелось бы съездить». — «Не убежишь?» — «Что вы, товарищ Сталин, родное село мне дороже, чем вся заграница». — «Молодец! Вот и поезжай в родное село».

До войны нарком сельского хозяйства Украины был вызван в Москву на политбюро доложить о каком-то сложном вопросе. Он спросил: «Как я должен докладывать: коротко или подробно?». Сталин ответил: «Как хотите. Можете коротко, можете подробно, но регламент ваш три минуты».

На юбилее своем Сталин повторяет свое утверждение, что за революцию он готов отдать свою жизнь каплю за каплей... Голос из публики: «Почему такой медленный темп?».

В 1929 году, в пятидесятилетие своего рождения, Сталин сказал: «За дело рабочего класса я готов отдать свою кровь каплю за каплей!». Тогда один еврей послал ему такую записку: «Товарищ Сталин, почему так понемножку, капля за каплей? Надо больше и больше отдавать свою кровь».

Парторг спрашивает меня: «Почему вы не были на последнем партсобрании?» — «Так оно было последним?! Так если бы я знал, то еще всю семью привел бы». Выхожу я из тюрьмы. Политикой больше не занимаюсь. Иду по Красной площади, спрашиваю милиционера: «Для чего это здесь такая высокая стена построена?» — «А это для того, чтобы всякие дураки через стену не прыгали». — «Куда: внутрь или наружу?» Выхожу я из тюрьмы. Политикой больше не занимаюсь. Иду снова по Красной площади, вижу: кого-то хоронят. Взялся я помочь нести гроб, а мне говорят, чтобы я убирался. Я и говорю: «Да вы не беспокойтесь, у меня плечо крепкое, я всех туда, в Кремлевскую стену, перетаскать могу».

Анекдот, который г-жа Грэди рассказала, «ходит по кругу» в Москве и повествует о том, как еврейский мальчик спас тонущего незнакомца, после чего благодарный незнакомец сказал, чтобы тот просил в награду все, что пожелает, и он это получит. «Я могущественный — я Сталин», — сказал он. Мальчик, поняв, ахнул, а потом сказал: «Если вы действительно Сталин, то не говорите никому, что это я вас спас». Г-жа Грэди выразила удивление, что министерство иностранных дел так откровенно указало анекдот о Сталине как основание для высылки вместо каких-нибудь более общих причин, могущих вызвать раздражение властей*.

Воззвание к крестьянам, распространявшееся среди слушателей курсов «Крестьянской газеты»: <...> Политика Сталина — политика крови и нищеты трудящихся. Не случайно появился в народе анекдот. Один крестьянин где-то спас Сталина, Сталин спрашивает этого крестьянина, что за это дать. Крестьянин попросил его только не говорить крестьянам, что он его спас. Если бы крестьяне узнали о таком геройском подвиге своего товарища, то они его убили бы.

Мужчина рассказал политический анекдот о том, как Сталин попросил сапожника сшить ему хорошие сапоги: «Как будут хорошие, скажу, чтобы о тебе в газете написали». А сапожник попросил Иосифа Виссарионовича — не надо в газете: «Потому убьют меня».

Офицер, ненавидимый своими подчиненными, упал в реку и стал тонуть. Солдат нырнул и вытащил его на берег. Тот, понимая, что он чудом спасся от смерти, спрашивает, как его вознаградить за свое спасение. «Просто держите все это в секрете», — отвечает солдат. «Странно, почему?» — «Потому, что если об этом узнают мои товарищи, они набьют мне рожу».

17 марта с. г. на уроке обществоведения на проработке 17-го партсъезда ученик 5-го класса Малецкий, 14 лет, подошел к доске, на которой были написаны буквы СССР, и закричал на весь класс: «СССР — это Смерть Сталина Спасет Россию». Отец Малецкого — рабочий завода «Пролетарий», член ВКПб с 1924 г.

Потавин В.М. (1925 года рождения, русский, образование низшее, разнорабочий железной дороги, ст. Петрозаводск) 4 марта 1953 г. после сообщения о болезни Сталина рассказывал анекдоты: расшифровки слова «Спорт» и «СССР» «в антисоветском духе с террористическим выпадом против Вождя».

Офицер поучает немецких новобранцев: «Помните, ребята, ваш отец — Гитлер, а ваша мать — фашистская Германия». — «Как бы мы хотели остаться круглыми сиротами!» — воскликнули новобранцы, когда офицер отошел.

Экзаменаторы задали / Вопросы девочке одной: / «Кто твой отец?» — «Великий Сталин. / Он всем у нас отец родной!» / «А мать твоя?» — «Страна Советов». / «А спать идешь с какой мечтой?» / — «Желаю с утренним рассветом / Проснуться круглой сиротой!»

Учитель в школе спрашивает детей: «Кем хотел бы каждый из вас быть, если бы он был сыном Сталина». Один мальчик пожелал быть Героем Советского Союза, другой — маршалом, третий — великим писателем и т. д. Только один маленький мальчик сидел сзади и молчал. «Ну а ты?» — спросил учитель. «Сиротою», — ответил ученик.

На «политбеседе» отвечает первым партиец. «Кто ваш отец?» — спрашивает ведущий занятия. «Сталин!» — «А ваша мать?» — «Партия, ВКП(б)!» — «В чем заключается ваше желание?» — «Умереть в бою за них против мирового фашизма!»* После этого спрашивают беспартийного: «Ваш отец?» — «Сталин!» — «Ваша мать?» — «Партия!» — «Чего вы больше всего хотели бы?» Беспартийный колеблется… «Собственно говоря, я ничего не имел бы против того, чтобы остаться сиротою...»

Генерал перед фронтом солдат. «Рядовой Иванов! Кто ваш отец?» — «Вы, товарищ генерал!» — «Кто ваша мать?» — «Красная Армия, товарищ генерал!» — «Кем вы хотите быть?» — «Отличником боевой и политической подготовки!» — «Молодец, солдат Иванов! Солдат Петров! Кто ваш отец?» — «Вы, товарищ генерал!» — «Кто ваша мать?» — «Красная Армия, товарищ генерал!» — «А кем вы хотите быть?» — «Отличником боевой и политической подготовки!» — «Молодец! Солдат Абрамович! Кто ваш отец?» — «Вы, товарищ генерал!» — «А кто ваша мать?» — «Красная Армия, товарищ генерал!» — «Кем вы хотите быть?» — «Сиротой, товарищ генерал».

Принимают в партию Али и Мухаммеда. Первым пошел Али, а Мухаммед подслушивает у двери. У Али спрашивают, как он относится к товарищу Сталину. Али отвечает: «Он мне как отец родной!» — «Иди, Али, ты принят». Входит Мухаммед, у него тоже спрашивают, как он относится к товарищу Сталину. Мухаммед отвечает: «Я его уважаю, как отца нашего Али». — «А разве ты не считаешь товарища Сталина родным отцом?» — «Нет, моя мать честная женщина».

Брежнев привез из Америки тест для проверки годности министров. Он вызывает Косыгина. «Извини, Алексей, дружба — дружбой, это правильно, а служба — службой! Если пройдешь тест — останешься, нет, — вот тебе бог, а вот и порог!.. Сын моего отца, но не я? Ну, кто это?» — «Мой брат!» — «Годишься, иди». Заходит Подгорный и получает от Брежнева тот же вопрос. «Можно подумать?» — говорит Подгорный. Он думал час, два, потом заходит обратно и говорит: «Не знаю, выгоняй!.. Но кто же это? Я хотел бы знать». — «Дурак!.. Это же брат Косыгина!»

Райком. Принимают в партию. Первым зашел Петр Иванович. Выходит сияющий, большой палец кверху. «Спросили — кто такой Брежнев? Я ответил: “Отец мой родной”. Очень они были довольны». Следующий Иван Петрович. Выходит понурый, большой палец в землю. «Вопрос то же самый... Я ответил: “Родной отец нашего Петра Ивановича”. Рассердились, выгнали меня. Ну, скажите, где справедливость?»

«Эх, была бы моя воля... Я бы взял железную палку, раскалил один конец и холодным концом сунул бы ее Сталину в задницу». — «Почему же холодным?» — «А чтобы он вытащить не мог».

«...Значит, оне в те поры собранье — комитет проводили, что да как решали, как войну завершить и как дальше делу быть. Ну, это дело такое, все время за столом не высидишь, пошли отдохнуть, в палисаде и скамеечки крашеные для их приготовлены. Сидят оне, отдыхают, перекур вроде. И разговорились, друг мой, насчет Гитлера. “А что, робята, говорят, ежели бы нам сейчас этого Гитлера сюда залучить, чего мы с ним, сукой, сделали? Какую ему, подлюге, казню постановили?” Федор переставил ведерко с окунем, покашлял. “Да. Англиец — Черчилль, значит, говорит, что надо бы его, вражину, поставить перед всем народом да на перекладине и повесить, как в старину вешали, чтобы неповадно другим было. А вы, — спрашивает, — вы, господин американской Рузвельт, как думаете?” Рузвельт это подумал и отвечает, что нечего с Гитлером и канитель разводить. Пулю в лоб, да и дело с концом, чем скорее, тем лучше. Да. Доходит, значит, очередь нашему русскому Сталину говорить. Так и так, а вы как, Иосиф Виссарьенович? Сталин трубку, значит, набил и говорит: “А вот что, товарищи, я сам это дело не буду решать, а давайте мы у часового вон спросим. Позвать, — говорит, — сюда советского часового”. А часовой на посту стоял в кустиках. Значит, охранял начальство. Прибежал, доложил по уставу. Так и так, товарищ Сталин, прибыл боец такой-то. По стойке “смирно” встал, ждет, чего дальше будет. “Чего ты, братец, — спрашивают, — чего бы с Гитлером сделал, ежели бы он сейчас в наших руках был?” Солдатик говорит, что надо сперва этого Гитлера изловить, а потом бы уж говорить. “Ну а все ж таки, ежели бы он пойман был”, — спрашивают. “А я бы, — говорит, — вот что сделал. Я бы, — говорит, — первым делом взял кочергу от печки”. — “Ну?” — спрашивают. “Вторым делом, — говорит, — я бы эту кочергу на огне докрасна накалил”. — “Ну?” — “Ну а потом бы и сунул эту кочергу прямо Гитлеру в задницу. Только холодным концом сунул бы”. — “Это почему, — вожди-то спрашивают, — холодным?” — “А это, — говорит, — чтобы союзники не вытащили”».

«Ох, я бы пошел к Сталину и сказал прямо, что я о нем думаю». — «Ну, и тебя посадят. Что хорошего? Надо тонко, изящно и окольным манером». — «Как это — окольным манером?» — «Ну, например, так. “Скажите, пожалуйста, кто вас бреет, Иосиф Виссарионович?” Сталин отвечает, допустим, что Печкин. “Плевал я на работу Печкина!”»

В кабинете раздался телефонный звонок. «Алло». — «Директора театра мне». — «Я вас слушаю. Кто это говорит?» — «Сталин». Из трубки гудки «занято». Сталина опять соединяют с театром, отвечает секретарша директора: «Алло». — «Мне директора. Почему он вешает трубку?» — «Директор умер минуту назад от разрыва сердца…»

Один человек спустился к Москве-реке купаться, и его стало увлекать течение. Он стал показывать руками людям, стоящим на берегу, что тонет, но никто не обращал внимание. Увидел несчастный, что нет у него надежды, собрал остаток сил и закричал: «Долой Сталина! Смерть Сталину!». Тут же все прыгнули в реку, вытащили тонущего из воды — и передали его в Чека…

Вчера вечером, после Цирка, я иду домой и слышу, что кто-то на Цветном бульваре, в сквере поет. Я поинтересовался и пошел посмотреть. И вижу, двое отчаянно дерутся. У одного разбит нос, подбитый глаз, а он поет. В это время подходит милиционер и говорит: «Кто смеет нарушать ночную тишину и почему вы поете?». — «Видите ли, гражданин милиционер, он на меня напал и хотел ограбить. И если бы я только звал на помощь, тогда бы вы не пришли. Так я решил петь до тех пор, пока вы придете».

Кавказец приехал в Москву и рассказывал: «В Тбилиси есть художественный театр. Все актеры — грузины, и как только они поднимаются на сцену и открывают рты, весь театр плачет». Услышал рассказ кавказца один еврей, и сказал ему в ответ: «Что здесь особенного? Здесь, в Москве, у нас есть всего один грузинский актер, и когда он поднимается на сцену и открывает рот, вся Россия плачет…»

Два еврея сидят на концерте Ойстраха. Мойша плачет и говорит соседу: «Смотри, Абраша, один еврейский мальчик играет, а пятьсот человек плачут». — «И чего тут плакать, Мойша. Я знаю одного грузинского мальчика, который-таки не играет, а сто восемьдесят миллионов плачут».

Еврей ходит по разбитым улицам недавно освобожденного города и, останавливаясь у развалин, качает головой и говорит: «Ай-яи-яй. И это все из-за одного человека!». Его задерживают и приводят в управление НКВД. «Какого человека вы подразумеваете?» — «Гитлера, разумеется!» — «Хм, вы свободны. Можете идти». — «А вы кого?»

Народ смутно чувствует, что эта надежда связана со смертью диктатора. Эта идея отразилась в анекдоте, который ходил в России в 1947 году. В нем рассказывалось о человеке, который в письме своему родственнику в Америку приписал: «Он стал уже совсем стар. Я все думаю, когда он умрет». Цензор отметил это место и переправил письмо в тайную полицию, куда этого гражданина и вызвали. Следователь его спросил: «О ком вы думали, когда писали эти строчки?» — «О Черчилле», — ответил гражданин после секундного обдумывания. Его отпустили, но у дверей он повернулся и спросил следователя: «А вы о ком подумали?».

В Южной Корее толпа смотрела на развалины фабрики, взорванной коммунистами. Один кореец воскликнул: «И все это вина одного человека!». Кореец этот был мигом арестован коммунистической полицией. Он уверял полицию, что имел в виду Трумэна, и его в конце концов решили выпустить. Перед выходом он спросил полицейского, задержавшего его: «Скажи, дружок, а кого ты думал, что я имел виду?».

Вышел Жуков из кабинета Сталина, сплюнул и сердито бросил: «У, черт усатый!». Рядом был Берия. Услышал. Зашел к Сталину и доложил. Тот тут же вызвал Жукова: «Товарищ Жуков! Вы только что вышли от меня и за дверью сказали: “У, черт усатый!” Кого вы имели в виду?» — «Конечно, Гитлера. Через него, змею, у нас с вами все сложности…» — «Очень хорошо! А вы кого имели в виду, товарищ Берия?»

Пьяный бегает около кремлевской стены и орет: «А в правительстве свинья! А в правительстве свинья!». Забрали его в милицию и спрашивают: «Вы это про кого?» — «Про Никсона». — «Ступайте». Отпущенный пьяный бегает вокруг отделения милиции и кричит: «А я знаю, о ком вы подумали, а я знаю, о ком вы подумали...».

Армянская загадка: «Кто самый главный, в Кремле сидит, с буквы Е начинается». — «Енукидзе?» — «Нет». — «Ежов?» — «Нет». — «Емельян Ярославский?» — «Нет». — «Кто же?» — «Е… Сталин!»

В Кремле готовятся к XVIII партсъезду. Кто-то посоветовал коменданту: мол, в Замосковречье живет бедный еврей, у которого есть ученый попугай. В старое время там был публичный дом, но пришла революция, вышибала пошел работать в Чека, девочки вышли замуж за комиссаров, а бывший хозяин остался с одним попугаем, который приветствовал гостей «Добро пожаловать!». Купили этого попугая. Повесили в зале. Входят ученые академики с бородами и лысинами, а попугай им: «Добро пожаловать!». Входят военные с орденами, входят рабочие-ударники, кто бы ни вошел, всем попугай говорит: «Добро пожаловать!». Уселись, на сцену во френче и в сапогах, с усами — выходит Сталин. И вдруг — крик попугая: «Разбегайтесь, бляди: жандарм идет!».

«Сидят зеки в уборной с газетными листами, на которых изображен портрет Сталина, — полушепотом начинает Власенко и забавно засматривает каждому в лицо, — заходит придурок*. Увидев явное кощунство, говорит: “Что же вы, мужики, другой бумаги не нашли, что ли?” — “Так с усами мягче!..” — ответил зек, первым закончив свое дело».