Сталин (Джугашвили) Иосиф Виссарионович

Предание утверждает, что автором анекдотов о Сталине был Радек. На пороге небытия, в безысходно трагической ситуации он создал свой последний анекдот: на скамье подсудимых Радек признался, что он и другие подсудимые лживыми показаниями, запирательствами и обманами мучили самоотверженных следователей НКВД, этих исполнителей воли партии, защитников народа от его врагов, чутких и гуманных друзей арестованных.

Папанин пригласил Сталина к себе на дачу. Показал ему фонтан, бассейн, всю роскошь. Потом усадил за стол, как следует угостил. «Ну, как вам понравилась моя дача?» — «Все очень хорошо, — ответил Сталин. — Только у входа не хватает вывески “Детский сад”».

Сталин незадолго до смерти очень сердился на Берию (врет, обманывает, плутует). Однажды сказал на Политбюро: «Ну все. С тобой кончено, Берия. Сейчас прикажу сжечь тебя живьем». Берия захныкал: «Такая мучительная смерть... Я служил верой и правдой. Я старался». — «Ну ладно, разрешаю тебе напоследок сказать одну фразу. Любую. Если это будет правда, то я велю тебя просто расстрелять. Если неправда — сгоришь живьем». Подсказывает Калинин с его мужицким здравым смыслом: «Скажи: “Трава зеленая”. Скажи: “Солнце светит днем, а луна — ночью”». Хитренький Хрущев: «Скажи, что Сталин великий вождь». Слепо преданный Сталину Каганович: «Скажи: “Смерть по вашему приказу будет для меня огромным счастьем”». Берия думал, думал. И наконец сказал: «Сталин меня сожжет живьем». Сталин кивнул. «Верно. Ты этого заслуживаешь. Я так и сделаю». — «Значит, я сказал правду?» — «Да». — «Но если я сказал правду, то меня надо не сжечь, а расстрелять». — «Выходит, что так». — «Но если меня расстреляют... Следовательно, я сказал неправду». — «Пожалуй». — «Но если я сказал неправду, то меня надо не расстрелять, а сжечь». — «Допустим». — «Но если меня сожгут, стало быть, я сказал правду. И тогда меня надо...» Сталин усмехнулся. «Ну и ловок. Черт с тобой, живи!» И переменил тему разговора.

Подхалимаж перед политическими лидерами, выразившийся в переименовании в их честь учреждений и городов породил слухи о том, что памятник Пушкину в Москве будет переименован в статую Молотова.

При всех обстоятельствах не терявшие чувства юмора москвичи продолжили переименования: «Слыхали, новые постановления ЦИКа? Ну как же! О переименовании народного артиста Станиславского в Сталинславского, народного артиста Немировича-Данченко в Кагановича-Данченко и о переименовании всей нашей жизни в максимально горькую? А Демьян Бедный обиделся: почему это все Горький да Горький, а в его честь ничего не переименовывают? Ну и решили, чтобы его ублаготворить, переименовать памятник Пушкину в памятник Пушкину имени Демьяна Бедного».

Мания переименований в честь Горького. Московский университет — имени Горького, Нижний Новгород — Горький. Москвичи показывают на памятник Пушкину: а вот памятник Пушкину имени Горького.

Молотов звонит Сталину: «Послушай, ну что же это такое? Как органы работают? Террористический центр Зиновьева готовил покушения — на тебя, на Ворошилова, Кагановича, Жданова, но не на Молотова, заметь! Или я уже совсем не фигура в партии? Недостоин приличного покушения?» — «Успокойся, — говорит Сталин. — Никто не хотел тебя специально обидеть. Просто недоработка».

Приехала как-то в Москву Мария Демченко (известная стахановка), зашла к Сталину. Тот предложил ей посмотреть Москву, но Мария сказала, что у нее нет денег. У Сталина денег не оказалось. Он спросил у Калинина. У того тоже денег не было. Не оказалось их и у Молотова с Ворошиловым. Тогда Сталин попросил деньги у крестьянина. Тот дал 50 рублей, и Сталин передал их Демченко. Смысл анекдота, надо полагать, состоял в том, что государство выжимало в те времена все из крестьянства.

«Знаешь, кто у нас самый сильный шахматист?» — «Микоян: со Сталиным сыграл вничью, Хрущеву дал мат, а с новым правительством — выставил две пешки и отложил партию».

Лектор выступает на собрании колхозников: «И вот, товарищи, в 1934 году злодейская пуля оборвала жизнь пламенного ленинца Сергея Мироновича Кирова». — «Кого убили-то?» — спрашивает глуховатый дед. «Сергея Мироновича Кирова». — «Кого-кого?» — «Сергея Мироновича Кирова!» — «Кого?» — «Кого надо, того и убили!»

У наркоминдела М.М. Литвинова арестовали жену, он жалуется Сталину на действия наркомвнудела Ежова. Сталин отвечает: «У товарища Ежова, очевидно, есть на нее материал». — «Товарищ Сталин, у него и на вас есть материал!»

Сегодня я еду трамваем в Цирк и слышу оригинальный разговор двух граждан. Один говорит: «Знаешь, если бы я умер, то я хотел бы лежать рядом только к какому нибудь американскому миллиардеру». — «Почему?» — «А потому, всю жизнь я прожил бедно. Хотя бы в гробу я лежал бы около багача, от которого, вероятно, и в гробу золотом пахнет». Тогда второй и говорит: «Как тебе не стыдно быть таким жадным. Вот если бы я умер, я бы хотел лежать только рядом Пушкина. Ведь он гений, талант и все ему преклоняются». Тогда я слушал, слушал и говорю: «А я бы хотел лежать рядом с МЭРИ ПИКФОРД». — «Но послушай, ЭЙЖЕН. Но ведь МЭРИ ПИКФОРД жива». — «Но я тоже ведь не мертвый».

В советской России спорят коммунист, монархист и еврей (который не принадлежит ни к какой политической партии) о том, рядом с кем каждый из них желал бы лежать после своей смерти. «Я хотел бы лежать рядом с императором Александром III», — говорит монархист. «А я, — говорит коммунист, — рядом с Лениным». — «А я рядом с мадам Ципперович», — заявляет еврей. «Ты с ума сошел! Да ведь она жива!» — «Ну а я? Разве я умер?»

В камере смертников комиссия спрашивает присужденных к расстрелу про последнее желание. Один попросил свидания с женою, другой попросил передать письмо матери. Дошла очередь до еврея. «Я хотел бы поесть малинки». — «Так сейчас же зима!» — «Ничего, я подожду». — «А может, вы чего иного пожелали бы?» — «Прошу после расстрела похоронить меня рядом со Сталиным». — «Так он же еще жив!» — «Ничего, я подожду».

Расстреливали Ганса, который оставил свою позицию и побежал. Обер-лейтенант Капут спросил его: «Что ты, Ганс, желаешь перед смертью? Говори!» — «Хочу, чтобы меня похоронили рядом с моим фюрером». — «Болван! Ведь он живой еще!» — «Ничего, я обожду...»

Хрущева спрашивают: «С кем вы хотели бы лежать рядом: с Лениным или со Сталиным?» — «С Фурцевой». — «Но она же еще живая». — «Вот и хорошо. Я ведь тоже еще живой».

«

А в 1927 году была еще такая шутка: так как в Нарыме надзору мало, а людей все прибывает, то в конце концов там образуется и организуется такая армия, которая пойдет на Москву и свергнет большевиков. Говорили, что Сталин скоро станет царем Иосифом I, а эмигранты перекрестили Зинаиду Гиппиус в Зинаиду Гепеус.

По донесению агента НКВД арестовали рабочего ХТЗ* Александра Бойко. На допросе следователь спрашивает: «Ты снял портрет Сталина?» — «Да, я сделал это по воле жены». — «Так, значит и жена твоя принимала участие в этой контрреволюции?» — «Получается, что так... Она белила хату и попросила меня снять портрет. Вот и все».

Сталин задает человеку три вопроса, тот отвечает. 1) «Почему нет калош?» — «Заняты под вождей». 2) «Почему выслали Троцкого?» — «Экспортируем лучшее, что у нас есть». 3) «Почему “Большевик” издается в Харькове, а “Правда” в Москве?» — «Где есть большевик, там нет правды».

На помпезных похоронах Фрунзе еврей с удивлением спрашивает видного коммуниста, во сколько они обойдутся государству. «Дорого. Думаю, что тысяч сто», — отвечает товарищ не без гордости. Еврей, возмущенно: «Где же режим экономии? Я вам за половину цены похороню весь центральный комитет. И даже с удовольствием!»

Совсем запутались комиссары в Кремле — не могут найти выход из сложившейся ситуации. Узнали, что появился в Москве старый мудрый еврей, который на все знает ответ. Спросили у него: «Скажите, есть ли для нас какой-нибудь выход?» — «Есть — целых семь! Выходите скорее, тогда всем хорошо будет». (В Кремле семь ворот.)

«Слушай, Бом, на днях мой приятель приехал из Лондона и рассказал мне, что он сам слышал, как Чемберлен объяснялся в любви нашему Полпредству, говорил, что он в силу служебных своих обстоятельств должен нас ругать, а в душе он сочувствует коммунизму». — «Ха, ха, не может быть, что Чемберлен сочувствует коммунизму. А наше Полпредство что ему на это?» — «Наши удивились и спрашивают его: так вы к какой партии принадлежите? Ну а он и говорит: “Я поч-ком”. Это значит почти коммунизм, вот наши и спрашивают, что же это значит “почти”. А он и говорит, мы только в двух вопросах расходимся с вами, и то в принципиальных, то есть в транспортном и аграрном. В транспортном — вы хотите ездить на нас, а мы на вас, а в аграрном — вы нас хотите угробить, а мы вас… ха, ха, ха, словом “почком”».*

«ЧУМ. Это что же такое за чум? Не чума ли?» — «Нет, не чума, а вроде чумы. Чум — это значит Частный универсальный магазин». — «Это что же, конкуренция кооперативам?» — «Ничего подобного. Наоборот, мы в полном контакте с кооперативами. У нас недавно даже было общее собрание, мы по всем вопросам пришли к соглашению, только в одном вопросе разошлись. Это в вопросе о воздухоплавании». — «Воздухоплавании? В чем же вы разошлись?» — «Видите ли, они хотят, чтобы мы вылетели в трубу, а мы хотим, чтоб они вылетели в трубу».

Подумав о Радеке, вспомнил его шутку-каламбур, пущенную в 1928 году, когда тот был в Томске, в ссылке. Но теперь уже сосланный Сталиным. Шутку эту Сталин ему не простил. Генсеку передали, что в своем кругу Радек сказал: «У нас со Сталиным расхождение по аграрному вопросу: он хочет, чтобы моя персона лежала в сырой земле, а я хочу — наоборот…».

«Какая разница между коммунизмом и фашизмом?» — «Почти никакой. Если и есть расхождения, то только по двум вопросам: по транспортному и по земельному». — «Какие же?» — «Фашисты хотят ездить на коммунистах, а те — на фашистах. Опять же фашисты хотят коммунистов угробить, а коммунисты — фашистов».

В одном из советских домов для душевнобольных ожидалось посещение высокого начальства. Чтобы поразить его «сознательностью» больных, их научили выкрикивать хором широко известное сталинское выражение: «жить стало лучше, жить стало веселее!». Начальство явилось, и больные благополучно выкрикнули пресловутую формулу. Начальству это очень понравилось, но оно заметило, что в стороне стоит какой-то человек в белом халате, который не кричал. «А вы почему не кричали: жить стало лучше, жить стало веселее?!» — обратилось начальство. «А я же не сумасшедший, товарищ начальник, я здешний фельдшер», — пояснил неизвестный.

Напуганное будущим визитом начальство заранее научило сумасшедших кричать здравицы в честь вождя: «Здравствуй, наш великий Сталин; // Вождь примерный и отец!». Но этот сценарий был нарушен молчанием одного человека. Сталин интересуется, почему он не кричит. «Тот сказал, как школьник: // “Ведь не сумасшедший я. // При больнице здешний дворник. // Вот работа в чем моя”».

По-видимому, Ботман действительно выполнял поручение каких-то людей в Германии. Иначе трудно объяснить те рискованные разговоры, которые он вел. Он даже осмеливался рассказывать анекдоты о гитлеровцах. Рассказал, например, такой анекдот, который, впрочем, я и раньше слышал в Берлине: Гитлер инспектирует сумасшедший дом. Выстраивают всех умалишенных, и, когда появляется фюрер, они поднимают руку в фашистском приветствии и выкрикивают: «Хайль Гитлер!». Только стоящий в стороне человек никак не реагирует на появление фюрера. К нему подбегает разъяренный Гитлер и спрашивает, почему он не приветствует его. Тот отвечает: «Простите, но я не сумасшедший, я здешний врач».

Брежнев посетил психиатрическую больницу. Его встретил хор, исполнявший популярную песню «Эх, хорошо в стране Советской жить». В стороне — двое, тоже в больничных пижамах. Молчат. «А эти почему не поют? Тяжело больные?» — спросил Брежнев. «Нет, Леонид Ильч, эти выписки ждут».

Потом была еще история, как Сталин и Ворошилов во время первомайской демонстрации обсуждали, действительно ли рабочие, принимающие участие в параде, лояльны режиму. Они решили это проверить: выбрать одного рабочего из колонны демонстрантов, предложить ему подняться на одну из кремлевских башен и в доказательство своей любви к партии прыгнуть вниз. Рабочий выполнил этот приказ с неожиданной готовностью и упал в сеть, которая была натянута внизу. Его похвалили за проявленную отвагу и любовь к партии, на что он с отвращением ответил: «О, к черту такую жизнь, которую мы ведем!».

«Не анекдот, а быль, — начал Сорокин серьезным тоном, как бы отрезвившись специально для данного рассказа, — а было это в прошлом году. Политбюро решило доказать Троцкому на деле, что рабочие и крестьяне не только преданы партии и ее ленинскому ЦК, но каждый из них готов умереть за дело партии. Для эксперимента вызвалив ЦК из провинции трех «представителей трудящихся» — донбасского рабочего, тверского крестьянина и минского кустаря-еврея. Вызванных подняли на последний этаж здания ЦК и привели на балкон, где в полном составе их ожидало Политбюро. Сталин обратился к рабочему: «В интересах партии Ленина требую от вас, товарищ рабочий, прыгнуть с этого балкона и своей жертвенностью доказать преданность рабочего класса нашей партии!». Рабочий отказался. С теми же словами Калинин обратился к своему земляку крестьянину. Крестьянин тоже отказался. Тогда Каганович обратился к кустарю-еврею, но еще не кончил Каганович своих напутственных слов, как еврей рванулся к перилам. «Стойте, — сказал Сталин, — для нас вполне достаточно вашей готовности умереть за дело партии, не надо прыгать, но вот объясните теперь товарищу Троцкому мотивы вашего героического порыва». — «Очень просто, — ответил еврей, — лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас!»

Пригласил Хрущев Сталина в гости. Многое сказал он о преданности ему рабочих Украины. Вышел на улицу, остановил первого встречного и сказал: «Залезай на крышу того шестиэтажного дома и прыгай вниз. Если не прыгнешь, значит ты не предан Сталину, партии, мне. Рабочий молча вылез на крышу и собрался прыгать. Его увидел приятель, который возвращался с работы. «Что ты хочешь делать?» — крикнул он. «Прыгнуть вниз головой!» — «Почему?» — «Потому как так жить, то лучше умереть!» — ответил он и бросился вниз.

Вступающему в партию: «Вы же понимаете, что вы должны быть готовы отдать все, что имеете, во имя победы коммунизма! А если потребуется, то и жизнь!» — «Берите хоть сейчас, на что она мне такая? А уж тогда и подавно!..»

Вступает рабочий в партию. Его спрашивают: «А ты знаешь, куда ты вступаешь?» — «Знаю». — «А знаешь, что с сегодняшнего дня ты должен быть лучше всех, всего себя отдавать партии?» — «Знаю». — «А ты знаешь, что в любую минуту ты должен за партию любому глотку перегрызть?» — «Знаю». — «И что в любую минуту должен жизнь отдать за партию, знаешь?» — «Да зачем мне такая жизнь?»

Принимают парня в комсомол. «Куришь?» — «Курю». — «Нехорошо, Недостойно комсомольца». — «Поправимое дело. Брошу, если надо». — «Пьешь?» — «Бывает, иногда выпью». — «Нехорошо». — «Брошу, ладно». — «С женщинами у тебя как?» — «Хожу тут к одной разведенной... подавальщице из столовой...» — «Нехорошо». — «Брошу». — «Ну, а если война, ты как?» — «Кинусь на врага и геройски умру». — «Зачем же умирать? Умей побеждать, оставаясь в живых». — «Не курить, не пить, с бабами ни-ни... На кой мне, скажите, такая жизнь?»