Еврей

Встречает Брежнев мальчика с папой: «Какой у тебя красивый велосипед!» — «У нас теперь все красивое: и машина, и квартира, и дача». — «Очень хорошо. Это я дал твоему папе машину, квартиру и дачу. Ты знаешь, кто я?» — «Папа, папа! Дядя Мойше из Америки приехал!»

В вагоне дачного поезда пьяный ругает Брежнева — устарел, ничего не умеет, гнать. Все замерли, повисло гнетущее молчание. Пьяный заснул. На конечной остановке проснулся и, икая, добавил: «Да и Рагулина* тоже гнать пора!».

Совсем в другом роде был народный комиссар просвещения Луначарский. Этот «вождь», подобно советскому писателю графу Алексею Толстому — бывший «барин», сибарит, сознательно продавшийся. Долгое время у него на содержании была еврейка Розенталь*, довольно староватая и не очень красивая, но «шикарная». Об этом рассказывает такой анекдот. Луначарский везет Розенталь на курорт и встречает друга детства, который едет в обществе скромно одетой, но молоденькой и очень хорошенькой девушки. «Что ты свою даму так плохо одеваешь? — шутит Луначарский. — Почему она у тебя в обезьяньем меху? Вот смотри — моя в котике…» — «Знаешь, — отвечает приятель, — лучше котик в обезьяне, нежели обезьяна в котике».

Производится набор молодых парней в Красную Армию. Подходит к доктору один и жалуется: «У меня легкие больные». — «Ничего, вон у Андреева тоже больные легкие, а служит советской власти!» — «У меня сердце больное». — «У Ворошилова тоже сердце больное, а служит Красной Армии». Еврей подслушал и, когда до него дошла очередь, жалобно заявил: «Я идиот!» — «Ничего. Калинин круглый идиот — и то служит советской власти».

Буржуазный еврей стоял перед начальником Чека, а тот его допрашивал: «Где ты был в 1914 году, когда разразилась в России Великая Война?». Еврей ответил: «Я тогда был в Бердичеве». Вновь спросил начальник Чека: «Где ты был в 1917 году, когда в России Великая Революция?» Ответил еврей: «Тогда я был в Житомире». Посмотрел начальник Чека в бумаги, которые лежали перед ним, убедился, что ответы еврея точные, и сказал ему: «Тебя схватили по ошибке. Возвращайся домой с миром». Сказал ему еврей: «Позволь-ка и мне задать тебе один вопрос». Тот позволил ему. Спросил еврей: «А где были вы все в 1884 году?..». Перебил его начальник Чека: «А что?» — «…Когда разразилась великая эпидемия холеры в России…»

«Я всегда путаю, что такое ЧК и что такое ЦК?» — «Ну, ЧК — это чентральный комитет, а ЦК — церезвычайная комиссия. А вообще особой разницы между ними нет».

Между прочим, рассказал нам, в виде характерного анекдота, за какой анекдот сам он попал в тюрьму. Сам еврей, попал он прямо с эстрады в Бутырку за антисемитизм, проявившийся в следующем, рассказанном им со сцены невинном диалоге еврея с русским: «У вам грязь на спине!» — «Не “у вам”, а “у вас”». — «У мене?!» — «Не “у мене”, а “у меня”». — «Ну я же и говору, что у вам!» Диалог продолжался в таком же роде, и еврей между прочим объяснял русскому, что обозначают известные сокращения — ЧК и ЦК: «ЧК — это Чентральный Комитет, а ЦК — это Црезвыцайная Комиссия...». За эту антисемитскую агитацию, а попутно и за насмешку над «Црезвыцайной Комиссией» бедный «артист эстрады» уже третий месяц сидел в Бутырке, и его следовательница находила, что дело это «очень серьезное», старались кроме статьи за «контрреволюционную агитацию» — «пришить» ему еще и другие параграфы...

Вызвали еврея в КГБ. «Слушайте, Рабинович, говорят, у вас есть золото…» — «У меня нет золота…» — «ГОВОРЯТ, У ВАС ЕСТЬ ЗОЛОТО!!!» — «Ну слушайте, гражданин следователь, что вы на меня кричите, будете так кричать, так к вам никто ходить не будет».

Еврей-контрабандист из Тирасполя не ел трефного, а ел только кошерное: питался одними галетами, отказываясь от тюремной похлебки. Он назвал своего сообщника — Беня Шик из Тирасполя. Через неделю его вызвали на допрос. «Этот?» — спросили у него. «Нет», — сказал контрабандист. «А кто же твой сообщник?» — «Беня Шик из Тирасполя». — «Так это же Беня Шик из Тирасполя». — «Может быть, но это не он». — «Так кто же твой сообщник?» — «Беня Шик из Тирасполя». Ситуация повторилась: вскоре нашли третьего Беню Шика из Тирасполя. И вот уже четыре еврея не ели в камере трефного и ели только кошерное. Вскоре их стало десять. И на этом приток сообщников прекратился: Бень Шиков в Тирасполе больше не было. Контрабандист получил пять лет по статье за контрабанду, а Беням Шикам — так как состава преступления у них не было — дали по десять лет как политическим.

Встречаются два зайца в поле: «Отчего ты так бежишь, запыхался даже?» — «А ты разве не слышал: объявили, что всех верблюдов будут кастрировать?» — «Так ты же не верблюд!» — «Ну да... Поймают — кастрируют, а потом доказывай, что ты не верблюд».

Я не ответила, и он, подняв палец, пояснил: «Буржуазный суд должен доказать, что обвиняемый виновен, а наш суд требует, чтобы обвиняемый сам доказал свою невиновность». В этой связи я вспомнила анекдот, хорошо отразивший этот советский принцип. Кролик перебежал из СССР в Польшу. Когда его спросили, почему он убежал из Советского Союза, он ответил: «Потому что в России расстреливают всех верблюдов». — «Но ты же не верблюд!» — «Нет, конечно. Но как я это докажу?»

Некоторые анекдоты были посвящены неестественным методам допроса и получения признаний политической полицией. Один из них, начавший циркулировать до войны, когда Польша была совершенно независима от Советского Союза, рассказывает о том, как на советско-польской границе появились кролики с просьбой выпустить их в Польшу. «Причины этого?» — «ГПУ (тогдашнее обозначение политической полиции) отдало приказ арестовать всех верблюдов в Советском Союзе». — «Но вы же не верблюды». — «Попробуйте объяснить это ГПУ», — в ужасе ответили кролики.

«Всем рыжим отрезают член. Распоряжение Совмина и Минздрава. Я ужасно напуган». — «Ты же не рыжий. Ты брюнет». — «Ты что, не знаешь наших порядков? Сперва отрежут член и пустят на фарш. Потом я буду год собирать бумаги, что я не рыжий, и еще год ходить с ними по инстанциям. Потом мой член посмертно реабилитируют — как член брюнета. Ты думаешь, Настю это устроит?»

«Скажи пожалуйста, Бом, ты видел в Большом театре балет “Красный Мак”?» — «Нет, я в Большой театр боюсь ходить. Еще Голованов бить будет». — «Что же тебе его бояться, ведь ты же не еврей?» — «Ну да… Набьет тебе физиономию, а потом доказывай, еврей ты или нет»*.

В управлении КГБ раздается телефонный звонок. Дежурный снимает трубку и слышит голос: «Алло-о, это Наум Яковлевич?» — «Нет, — отвечает дежурный, — вы не туда попали». — «А куда я попал?» — столь же игриво интересуются в трубке. «Вы попали в Комитет государственной безопасности». — «В Ке-ге-бе?! — раздался в трубке голос, сдавленный ужасом. И тут же раздалось пение: — Союз негушимый геспублик свободных сплотила навеки великая Гусь».

Сегодня я еду трамваем в Цирк и слышу оригинальный разговор двух граждан. Один говорит: «Знаешь, если бы я умер, то я хотел бы лежать рядом только к какому нибудь американскому миллиардеру». — «Почему?» — «А потому, всю жизнь я прожил бедно. Хотя бы в гробу я лежал бы около багача, от которого, вероятно, и в гробу золотом пахнет». Тогда второй и говорит: «Как тебе не стыдно быть таким жадным. Вот если бы я умер, я бы хотел лежать только рядом Пушкина. Ведь он гений, талант и все ему преклоняются». Тогда я слушал, слушал и говорю: «А я бы хотел лежать рядом с МЭРИ ПИКФОРД». — «Но послушай, ЭЙЖЕН. Но ведь МЭРИ ПИКФОРД жива». — «Но я тоже ведь не мертвый».

В советской России спорят коммунист, монархист и еврей (который не принадлежит ни к какой политической партии) о том, рядом с кем каждый из них желал бы лежать после своей смерти. «Я хотел бы лежать рядом с императором Александром III», — говорит монархист. «А я, — говорит коммунист, — рядом с Лениным». — «А я рядом с мадам Ципперович», — заявляет еврей. «Ты с ума сошел! Да ведь она жива!» — «Ну а я? Разве я умер?»

В камере смертников комиссия спрашивает присужденных к расстрелу про последнее желание. Один попросил свидания с женою, другой попросил передать письмо матери. Дошла очередь до еврея. «Я хотел бы поесть малинки». — «Так сейчас же зима!» — «Ничего, я подожду». — «А может, вы чего иного пожелали бы?» — «Прошу после расстрела похоронить меня рядом со Сталиным». — «Так он же еще жив!» — «Ничего, я подожду».

Расстреливали Ганса, который оставил свою позицию и побежал. Обер-лейтенант Капут спросил его: «Что ты, Ганс, желаешь перед смертью? Говори!» — «Хочу, чтобы меня похоронили рядом с моим фюрером». — «Болван! Ведь он живой еще!» — «Ничего, я обожду...»

Хрущева спрашивают: «С кем вы хотели бы лежать рядом: с Лениным или со Сталиным?» — «С Фурцевой». — «Но она же еще живая». — «Вот и хорошо. Я ведь тоже еще живой».

«

Даже в момент казни есть место юмору. Гражданина, приговоренного к смерти за контрреволюцию, спрашивают о его последнем желании. «Только одно, — сказал он. — Я хочу стать коммунистом, прежде чем меня расстреляют». Удивленные чиновники захотели узнать причину этой странной просьбы. «Если бы я стал коммунистом, — ответил обреченный человек, — а вы меня расстреляете, то по крайней мере одним негодяем в мире станет меньше». Еврей, который тоже перед казнью получил право на последнее желание, попросил клубники. «Но сейчас ноябрь, — извинился надзиратель, — в ноябре нет клубники». — «Все в порядке. Я могу подождать до лета», — заверил их еврей.

Судили трех преступников за политику. Суд присудил всем трем казнь, расстрел, перед смертью прокурор сказал, что каждый из них может все высказать, что есть у него на сердце, и сказать, чего он желает перед смертью — все будет выполнено. Армянин заявил, что он желает увидеть жену и детей, русский заявил, что он перед смертью желает выпить бутылку водки и салом с булкой закусить, а еврей попросил, чтобы ему дали стакан свежих малиновых ягод. Волю первых двух выполнили и их казнили, а малины нигде не смогли достать, отложили казнь до весны. Пока поспела малина, в мае прошла амнистия, изменился закон и еврей остался живым*.

Этот же или другой такой нэпман встречает друга на улице Москвы, но не останавливается, чтобы поговорить с ним. «Куда ты торопишься? — спрашивает его друг. — Почему бы тебе не остановиться и не пообщаться?» — «Не могу. Я собираюсь на охоту». — «Охота! Где же твое ружье?» — «Сзади меня». Нэпман указывает на солдат ГПУ, идущих за ним со штыками.

«Вы знаете, Сруль, Кантарович расстрелян...» — «Второй раз?» — «Тсс... вот он идет!»

Во время красного террора в Одессе встречаются на улице два еврея. «Ой, Циперович, вы знаете, что вчера расстреляли Канторовича?» — «Тише. Не разговаривайте так громко. Вот он идет. Он этого еще не знает».

1) В школе. Мальчик-еврей. «Кто написал “Евгения Онегина”?» — «Ей-богу, не я». 2) Отец: «Нельзя же так придираться к дитю, а может быть это в самом не он?». 3) Мать: «Саша, ты портишь мальчику все положение в школе, надо было сказать: “Да, это он написал «Евгения Онегина», но, честное слово, он больше не будет”. 4) Педагогический совет. Рабочий-шеф (сидит, сидит, ничего не понимает): «В чем дело? Кто его отец? Кустарь? Он написал!»*. 5) Отец пошел в ГПУ с жалобой, что учитель — юдофоб и травит его сына. Учителя вызвали. Он смеялся сначала, но на четвертый день сидения подписал бумагу: «Считаю свое поведение наглой выходкой звериного классового врага и признаю, что “Евгения Онегина” написал я сам». 6) В литературных кулуарах. А. Жаров (с интересом): «Скажите, неужели так и не удалось наконец выяснить, кто же написал “Евгения Онегина”?».

Над «признаниями» в Москве откровенно издеваются. Успехом пользуются рассказы вроде того, что Алексей Толстой, после ареста и допросов, признал, что написал «Гамлета», и т. д.

В школе учитель, заметив бездельника, обращается к нему: «Ты все лодырничаешь, скажи-ка мне, кто написал “Гайдамаки”*?» — «Не я, товарищ учитель, ей-богу не я...» — «Дурень! Вон из класса и пришли ко мне отца». На следующий день приходит отец. Учитель жалуется ему, что мальчишка — лентяй, не учится и не слушается. На вопрос, кто написал «Гайдамаки», отвечает: «Не я, товарищ учитель, не я». Такого ученика выгнать надо. Отец примирительно: «Товарищ учитель, а может быть и правда не он написал...». Учитель вызывает мать мальчика и рассказывает ей то же самое. Мать выслушала и отвечает: «Товарищ учитель, а может и правда не он написал такое... А кроме того, он же маленький...». Учитель рассвирепел и выбежал из школы. На улице встречает священника. «Так и так, отец Онуфрий, мальчишка ленится, не учится. Спрашиваю, кто написал “Гайдамаки”, отвечает “не я”. Вызываю отца, рассказываю ему ему, а он тоже считает, что не сын написал, мать — тоже». «А скажите пожалуйста — сказал отец Григорий, — ученик тот православный или иудей?» — «Иудей, отец Григорий, иудей». — «Ну, тогда “Гайдамаки” написал наверняка он». После занятий учитель встретил на улице знакомого следователя НКВД и рассказал ему всю историю. «Мальчишка ленится, не учится. Спрашиваю, кто написал “Гайдамаки”, отвечает “не я”. Рассказываю отцу, тот — не сын написал, матери — то же самое. Священнику — тот говорит, что раз иудей, значит точно он написал». — «Любопытная история», — задумчиво говорит следователь. Через неделю они снова встретились, и следователь говорит учителю: «Я же сказал, что это любопытная история. Арестованы все четверо — ученик, его отец, мать и священик. Все сознались что вчетвером написали “Гайдамаки”».

Новый школьный учитель задает в восьмом классе вопрос: «Кто взял Бастилию?» Никто не знает. Он в ужасе рассказывает об этом директору. Тот: «А что, очень нужная вещь? Не беспокойтесь, они ребята ничего, в конце концов отдадут». Учитель в еще большем расстройстве рассказывает об этом завучу. Завуч: «В каком восьмом? “Б”? Эти не отдадут».

«Петька, кто взял Бастилию? Мне к политучебе готовиться надо…» — «Вот так вы всегда, Василий Иванович, у кого что пропадает — сразу Петька…» — «Ну ладно, ладно, передай по ротам: кто взял, чтоб завтра на место поклали».

Умер Ленин, и собралось большое собрание: души взволнованы — кто же будет на его месте? Эти говорили: «Троцкий, ведь он блестящий наглец». А те говорили: «Зиновьев, ведь он блестящий кровопролитчик». А те говорили: «Каменев, ведь он блестящий лжец». А один еврей сидел, молчал и ничего не говорил. Спросили его: «А ты, дедушка, кого бы ты хотел видеть на месте Ленина?». Отвечал старик: «Я не знаю, как решить… Всех их хотел бы видеть на месте Ленина…».

«Кого бы вы хотели видеть на месте Дзержинского?» — «Всех!» Под «местом», очевидно, понимают могилу.

Дореволюционный анекдот. Генерал едет в одном купе с евреем. Свою хорошо дрессированную собаку называет Хаим. «Хаим, сядь! Хаим, встань! Хаим, под лавку!» Та исполняет все приказы. Генерал спрашивает еврея: «Вам нравится моя собака?» — «Очень. Она уже годится в генералы».

В купе вагона сидит комиссар с собачкой. Рядом с ним еврей явно нэпмановского вида. Комиссар, желая как-нибудь задеть своего соседа, бросает на пол газету и говорит: «Буржуй, подними!». Собачка вскакивает со скамейки и поднимает газету. Еврей удивленно качает головой и прищелкивает языком. Через несколько минут комиссар говорит: «Буржуй, послужи!». Собачка становится на задние лапы. Еврей опять качает головой и щелкает языком. Комиссар поворачивается к нему и грубо спрашивает: «Вы чего щелкаете языком?» — «Ах, — говорит еврей, — мне жалко, что ваша собачка — буржуй. Она такая умная, что если бы она была пролетарского происхождения, уже давно бы ее сделали комиссаром».

На помпезных похоронах Фрунзе еврей с удивлением спрашивает видного коммуниста, во сколько они обойдутся государству. «Дорого. Думаю, что тысяч сто», — отвечает товарищ не без гордости. Еврей, возмущенно: «Где же режим экономии? Я вам за половину цены похороню весь центральный комитет. И даже с удовольствием!»